Часть Первая
Подпрыгивая на ухабах и проваливаясь в ямы, потрёпанный, израненный грузовик медленно полз по дороге. Точнее по тому, что эти русские называют дорогой, у них наверное совсем нет настоящих дорог. В грузовике сидели несколько пехотинцев, все рядовые. Простые немецкие ребята, кто от станка, кто с поля призванные на фронт. Им вовсе не хотелось воевать, и больше всего в жизни они хотели выжить и вернуться домой. Они отстали от своей мотострелковой бригады позавчера ночью, заблудились и сейчас, пытаясь её догнать, ехали почти наугад. Вокруг стоял дремучий лес.— Ёбаная дорога-недорога, ну почему же так медленно ползём?— Не пиздел бы ты, Йохан, хули зря воздух сотрясать? Лучше по сторонам смотри — тут партизан полно.
В кузове болтались ящики с боеприпасами, стреляные гильзы, окурки, всякий старый шоферской хлам, было грязно и неудобно. Об ящики были отбиты уже все бока. Двигались медленно, воровато. Мысль о невидимых партизанах острой иглой страха сидела в сердце. Солдаты были напряжены, как взведённые затворы шмайсеров.— Йохан, у тебя родители живы ещё?— Мать под Кёльном живёт. А отец нас бросил, когда мне девять лет было. А что?— Да просто так спросил. Ты вроде совсем молодой ещё, значит и родители должны быть молодые. А девушка есть у тебя?— Есть. Точнее была. Точнее не знаю, что-то не пишет давно. Не знаю. Волновался раньше, теперь перестал. Хули толку? Правда?— Правда, Йохан, правда… Э-эх…
А вокруг стояло настоящее Лето. Воздух был настоян на травах и хвое. Деловито сновали пчёлы. Солнце стояло в зените, и было немного жарко. Иногда тянуло прохладой из леса. Природа заставляла забыть о войне на миг, ей людские войны вовсе безразличны. Мотор мерно урчал и навевал сон, но мысль о партизанах этот сон мгновенно прогоняла. Ёбаные партизаны… Ёбаная война… Ёбаный страх…— Йохан, ты как думаешь, мы выберемся отсюда? Домой вернёмся?— Не знаю…— А ты кем дома был?— Слесарем. На заводе небольшом работал, прессы чинил. А ты?— А я киномехаником. Вот это работа! В фильмах все бабы красивые такие! И в кино бабу…— Да заткнись ты про баб!— А-а-а, понял. Ну не грусти, Йохан, в крайнем случае — найдёшь другую.
Из кабины послышались звуки губной гармошки. Кто-то играл сначала «Августина» потом затянул что-то импровизированное, тоскливое. По кабине постучали с призывом заткнуться. Гармошка заткнулась. Теперь опять слышен был лишь двигатель, да иногда где-то очень далеко слышны были залпы похожие на рык дивизионных гаубиц. Ещё лес шуршал чем-то невидимым, но не понять что это — то ли ветер в деревьях, то ли птицы в придорожных кустах, то ли партизаны. Ёбаные партизаны…
А в это время дальше по дороге…— Васыль, у тебя фляжка е? Дай воды.— Хуй тэбэ, Мыкола. Гыгыгыгы… Нэма воды.— А ну тихо там! Кончай пиздёж! Тихо лежать!— От сцука ты, Васыль!— А ну заткнись, падла! Сказали же тебе.
Партизаны окопались вдоль дороги уже часа два назад. Всем уже надоело лежать среди муравьёв в душных кустах и дышать пылью с дороги. Кое-где шептались, кто-то даже попытался закурить махорки, а грузин, лежавший рядом с Васылём и Мыколой, даже мурлыкал себе под нос что-то своё, протяжное, распевное на непонятном своём языке. Грузин этот был рядовым Красной Армии и прибился к отряду непонятно зачем и когда. Имя его было Иосиф, но все звали его Гиви.— Гиви, а Гиви! А правда, шо у вас там коз и баранов ебуть?— Вах, Мыкола! Я щас тэбэ самово выебу да! Выебу, а потом зарэжу! Гагагаага…— Точно! Гиви, давай кажы — ебуть у вас там скотыну чи ни?— Васыль, ну вот хоть ты отъебис да! Это не грузины ослов ебут, а азербайджанцы. Патаму што они мусульмане, им можна скатыну ебат. Понял да?— Пыздышь ты шось, Гиви. Мэни казалы, шо уси вы там на одну харю и коз ебёте. Ну да и хуй с тобой…— Кто пыздыт!? Я пыздыт!? Да я твой мама ебал, я щас точна тэбэ зарэжу!!!
Так потихоньку, незлобно ругаясь, лежали они уже третий час. Вчера вечером они расстреляли, вот так же из кустов, немецкую колонну мотопехоты. Закидали гранатами и расстреливали суетящихся в панике фрицев, пока не осталось никого в живых. Ушли только два немецких танка. Переместившись вдоль дороги примерно на два километра, партизаны ждали новых жертв. Ёбаные немцы…— Васыль, ты шо будешь робить колы вийна закинчыця?— Як шо? Пиду в колхоз механизатором. Хули, я ж землю люблю.— А я нихуя. Я пойиду в город и стану студентом. Буду вчитысь в Нивирситете. Стану начальником, прыйиду в колхоз и дам тэбэ начальныцьких пиздюлей. Гыыгыгы… Шо, обосцався?— Та пишов ты, Мыкола, прямо в пизду… От брехлива жеж яка падла!
Йохану и его товарищам оставалось ехать, а скорее всего и жить, ещё примерно 20 минут. Но они не знали об этом. Они просто разглядывали окружающий лес с видом испуганных кроликов. И ждали, ждали, надеялись на лучшее, но все же чувствовали — партизаны рядом. Ёбаные партизаны…— Йохан, ты в бога веришь?— Не верю, но вчера молился… Не знаю…— Да, Йохан, самое время, самое время…— Да. Самое время …
Грузовик ехал невероятно медленно. Всех сидящих в нём это ужасно злило, но в то же время и радовало — никто не знал что там впереди, и все задерживали дыхание на очередном повороте.— Слышь, ты в любовь веришь?— Нет, Йохан, не верю. После того как мне жена написала, что она от меня того… уходит. Я теперь ни в какую любовь не верю. У меня во фляжке шнапс есть, немного правда. Давай ёбнем? Ну её нахуй эту любовь. С-с-сука…— Давай.
А партизаны в это время уже начали клевать носами, некоторые уже откровенно спали. Жара, духота, мерный гул мух, пчёл, и шелест леса убаюкивали. Один Мыкола не спал, сон не шёл к нему. Мыкола всё думал, что же он будет делать после того, как побьют всех «нимцив». Он всё думал, как же ему вырваться в город жить. Стать слесарем, например на заводе, или уж хотя бы киномехаником в «кине». Но тут он чуть не подпрыгнул от неожиданности! Кинув в Васыля палку чтобы разбудить того, Мыкола забормотал: — Ой, Васыль, дывысь, дывысь! Машина! Кажысь нимци! Дочекалысь, блять! Зараз шось будэ. Зараз мы йим покажемо! Ой бля, зараз вони в нас просруться! Зараз моя кохана бэрданочка скажэ йим шось дуже недобрэ.
Часть Вторая, Заключительная
Выезжая из очередного поворота, Йохан привычно задержал дыхание и впился глазами в тоннель из деревьев и кустов, открывающийся впереди. Он уже устал от бесконечной убивающей, страшной неясности.— Да, блять, где уже эти ёбаные партизаны?— Не болтай хуйни, Йохан. Ну чего ты ноешь всегда?— Я не ною. Просто скорей бы уже ясно всё стало.— Умереть торопишься? Не каркай, может и обойдётся всё.— Вряд ли…
Йохан уже начал мечтать о том, чтобы на них напали, чтобы стало всё просто, чтобы он, наконец, увидел врага. И тут где-то в глубине его страха что-то изменилось, он вдруг ясно и отчётливо понял — вот оно! Йохан почувствовал — до следующего поворота этот грузовик не доедет. А в это время командир партизан шёпотом передал по цепи — «Не открывать огонь без приказа». До приказа оставалось десять метров. Йохан судорожно соображал, что же делать? Что же делать!?
А Мыкола в это время уже медленно, ласково нажимал на спусковой крючок своей берданки. Он не мог ждать, его время пришло, пришло время его мести.
Дальнейшее произошло почти мгновенно. Йохан услышал выстрел и увидел, как глаза его собеседника стали стеклянными. И Йохан прыгнул! Его ноги сами собой просто разжались, и он полетел в сторону противоположную звуку выстрела. Упав в какую-то канаву, Йохан скатился по откосу, его каска слетела и, в конце концов, ударившись об торчащую корягу головой, он отключился.
Пока Йохан катился по склону, на грязный пол грузовика что-то бухнулось и закрутилось. Когда оно перестало вертеться, стало ясно — граната. Души оставшихся в кузове обречённо заскулили — «снаряды!» Всем стало понятно — это конец. Через миг всё было кончено…
* * *
Йохан открыл глаза. Что произошло? Откуда такая тишина? Поглядев на часы, он прикинул, что пролежал здесь часа два. Он встал, подобрал автомат, каску и направился к дороге. Что за жуткая тишина?
Когда Йохан выбрался на дорогу, он не поверил — настолько изменился пейзаж. Деревья валялись, как сломанные спички, придорожный кустарник как будто скосили, метрах в пяти лежала какая то груда обгоревшего металла… «Грузовик!» — подумал Йохан. Перейдя за дорогу, он увидел-таки, наконец, партизан. Точнее то, что от них осталось — безумное крошево из мяса и дерева. «Ящики со снарядами!» — вспомнил Йохан, — «Эти идиоты не знали о них и, наверное, закинули в кузов гранату», — сказал он зачем-то вслух. Йохан понял — живых здесь уже нет…
Он ошибся. И понял это, когда почувствовал на себе чей-то взгляд. Обернувшись, Йохан увидел лежащего израненного человека, который пытался поднять на него дуло ружья. Йохан подошёл и вырвал ружьё из рук партизана. Затем он отошёл на несколько шагов, сел на поваленное дерево и закурил. Так они провели следующие пять минут — глядя друг на друга, глаза в глаза. Йохан думал о том, что, наверное, многих он убил на этой войне, но никогда он не видел глаза тех, кого он убивал. Глядя сейчас в глаза своей бессильной жертвы, Йохан вспоминал все, о чём думал сам, трясясь в кузове грузовика. Как он хотел жить тогда. Он не мог застрелить этого безымянного партизана. Вся злость и ненависть растворилась в этой лесной тишине. Осталась только странная пустота внутри. Он просто не мог…
Нужно что-то делать. Нужно куда-то идти. Йохан просто встал и пошёл по дороге. Пройдя метров четыреста, он увидел спрятанный в кустах мотоцикл. Он был немецкий, партизанам он достался от предыдущей разбитой колонны. Заведя мотор и выехав на дорогу, Йохан скрылся за облаком пыли…
Через некоторое время он увидел разбитые, обгоревшие останки техники и снующих между ними людей в знакомой форме. «Моя колонна, вот и догнал», — с грустью подумал он. Оказалось, что это те два танка вернулись с подкреплением — найти и отомстить. «Свои. Слава Богу». Йохан рассказал им всё — про партизан, про снаряды, про то, что некому больше мстить. Прозвучала команда «По машинам!», и они двинули в расположение своих…
А того партизана нашли хуторяне. Они прокрались к месту взрыва, надеясь поживиться шинелями, сапогами, оружием. Они забрали и выходили парня. Он остался жив.
Он остался жив тогда и пережил войну. Закончил-таки «нивирситет», стал начальником, уважаемым человеком, вырастил детей, прожил замечательную жизнь.
Йохан тоже вернулся домой. Правда, седым и на одной ноге. У него тоже всё было хорошо. Его девушка не писала ему, потому что ей по ошибке сообщили, что он погиб. Они прожили вместе всю жизнь.
И когда через пятьдесят лет Йохан и Мыкола встретились на организованной каким-то фондом встрече ветеранов — они узнали друг друга. По глазам. По тем самым глазам, которые они видели перед собой все те пять минут. Это потом уже были разговоры. А в тот момент, когда они встретились глазами друг с другом, они услышали ту самую ужасную тишину и почувствовали тот самый запах летнего леса, обильно сдобренный порохом, кровью и Смертью.
оригинал тут
Подпрыгивая на ухабах и проваливаясь в ямы, потрёпанный, израненный грузовик медленно полз по дороге. Точнее по тому, что эти русские называют дорогой, у них наверное совсем нет настоящих дорог. В грузовике сидели несколько пехотинцев, все рядовые. Простые немецкие ребята, кто от станка, кто с поля призванные на фронт. Им вовсе не хотелось воевать, и больше всего в жизни они хотели выжить и вернуться домой. Они отстали от своей мотострелковой бригады позавчера ночью, заблудились и сейчас, пытаясь её догнать, ехали почти наугад. Вокруг стоял дремучий лес.— Ёбаная дорога-недорога, ну почему же так медленно ползём?— Не пиздел бы ты, Йохан, хули зря воздух сотрясать? Лучше по сторонам смотри — тут партизан полно.
В кузове болтались ящики с боеприпасами, стреляные гильзы, окурки, всякий старый шоферской хлам, было грязно и неудобно. Об ящики были отбиты уже все бока. Двигались медленно, воровато. Мысль о невидимых партизанах острой иглой страха сидела в сердце. Солдаты были напряжены, как взведённые затворы шмайсеров.— Йохан, у тебя родители живы ещё?— Мать под Кёльном живёт. А отец нас бросил, когда мне девять лет было. А что?— Да просто так спросил. Ты вроде совсем молодой ещё, значит и родители должны быть молодые. А девушка есть у тебя?— Есть. Точнее была. Точнее не знаю, что-то не пишет давно. Не знаю. Волновался раньше, теперь перестал. Хули толку? Правда?— Правда, Йохан, правда… Э-эх…
А вокруг стояло настоящее Лето. Воздух был настоян на травах и хвое. Деловито сновали пчёлы. Солнце стояло в зените, и было немного жарко. Иногда тянуло прохладой из леса. Природа заставляла забыть о войне на миг, ей людские войны вовсе безразличны. Мотор мерно урчал и навевал сон, но мысль о партизанах этот сон мгновенно прогоняла. Ёбаные партизаны… Ёбаная война… Ёбаный страх…— Йохан, ты как думаешь, мы выберемся отсюда? Домой вернёмся?— Не знаю…— А ты кем дома был?— Слесарем. На заводе небольшом работал, прессы чинил. А ты?— А я киномехаником. Вот это работа! В фильмах все бабы красивые такие! И в кино бабу…— Да заткнись ты про баб!— А-а-а, понял. Ну не грусти, Йохан, в крайнем случае — найдёшь другую.
Из кабины послышались звуки губной гармошки. Кто-то играл сначала «Августина» потом затянул что-то импровизированное, тоскливое. По кабине постучали с призывом заткнуться. Гармошка заткнулась. Теперь опять слышен был лишь двигатель, да иногда где-то очень далеко слышны были залпы похожие на рык дивизионных гаубиц. Ещё лес шуршал чем-то невидимым, но не понять что это — то ли ветер в деревьях, то ли птицы в придорожных кустах, то ли партизаны. Ёбаные партизаны…
А в это время дальше по дороге…— Васыль, у тебя фляжка е? Дай воды.— Хуй тэбэ, Мыкола. Гыгыгыгы… Нэма воды.— А ну тихо там! Кончай пиздёж! Тихо лежать!— От сцука ты, Васыль!— А ну заткнись, падла! Сказали же тебе.
Партизаны окопались вдоль дороги уже часа два назад. Всем уже надоело лежать среди муравьёв в душных кустах и дышать пылью с дороги. Кое-где шептались, кто-то даже попытался закурить махорки, а грузин, лежавший рядом с Васылём и Мыколой, даже мурлыкал себе под нос что-то своё, протяжное, распевное на непонятном своём языке. Грузин этот был рядовым Красной Армии и прибился к отряду непонятно зачем и когда. Имя его было Иосиф, но все звали его Гиви.— Гиви, а Гиви! А правда, шо у вас там коз и баранов ебуть?— Вах, Мыкола! Я щас тэбэ самово выебу да! Выебу, а потом зарэжу! Гагагаага…— Точно! Гиви, давай кажы — ебуть у вас там скотыну чи ни?— Васыль, ну вот хоть ты отъебис да! Это не грузины ослов ебут, а азербайджанцы. Патаму што они мусульмане, им можна скатыну ебат. Понял да?— Пыздышь ты шось, Гиви. Мэни казалы, шо уси вы там на одну харю и коз ебёте. Ну да и хуй с тобой…— Кто пыздыт!? Я пыздыт!? Да я твой мама ебал, я щас точна тэбэ зарэжу!!!
Так потихоньку, незлобно ругаясь, лежали они уже третий час. Вчера вечером они расстреляли, вот так же из кустов, немецкую колонну мотопехоты. Закидали гранатами и расстреливали суетящихся в панике фрицев, пока не осталось никого в живых. Ушли только два немецких танка. Переместившись вдоль дороги примерно на два километра, партизаны ждали новых жертв. Ёбаные немцы…— Васыль, ты шо будешь робить колы вийна закинчыця?— Як шо? Пиду в колхоз механизатором. Хули, я ж землю люблю.— А я нихуя. Я пойиду в город и стану студентом. Буду вчитысь в Нивирситете. Стану начальником, прыйиду в колхоз и дам тэбэ начальныцьких пиздюлей. Гыыгыгы… Шо, обосцався?— Та пишов ты, Мыкола, прямо в пизду… От брехлива жеж яка падла!
Йохану и его товарищам оставалось ехать, а скорее всего и жить, ещё примерно 20 минут. Но они не знали об этом. Они просто разглядывали окружающий лес с видом испуганных кроликов. И ждали, ждали, надеялись на лучшее, но все же чувствовали — партизаны рядом. Ёбаные партизаны…— Йохан, ты в бога веришь?— Не верю, но вчера молился… Не знаю…— Да, Йохан, самое время, самое время…— Да. Самое время …
Грузовик ехал невероятно медленно. Всех сидящих в нём это ужасно злило, но в то же время и радовало — никто не знал что там впереди, и все задерживали дыхание на очередном повороте.— Слышь, ты в любовь веришь?— Нет, Йохан, не верю. После того как мне жена написала, что она от меня того… уходит. Я теперь ни в какую любовь не верю. У меня во фляжке шнапс есть, немного правда. Давай ёбнем? Ну её нахуй эту любовь. С-с-сука…— Давай.
А партизаны в это время уже начали клевать носами, некоторые уже откровенно спали. Жара, духота, мерный гул мух, пчёл, и шелест леса убаюкивали. Один Мыкола не спал, сон не шёл к нему. Мыкола всё думал, что же он будет делать после того, как побьют всех «нимцив». Он всё думал, как же ему вырваться в город жить. Стать слесарем, например на заводе, или уж хотя бы киномехаником в «кине». Но тут он чуть не подпрыгнул от неожиданности! Кинув в Васыля палку чтобы разбудить того, Мыкола забормотал: — Ой, Васыль, дывысь, дывысь! Машина! Кажысь нимци! Дочекалысь, блять! Зараз шось будэ. Зараз мы йим покажемо! Ой бля, зараз вони в нас просруться! Зараз моя кохана бэрданочка скажэ йим шось дуже недобрэ.
Часть Вторая, Заключительная
Выезжая из очередного поворота, Йохан привычно задержал дыхание и впился глазами в тоннель из деревьев и кустов, открывающийся впереди. Он уже устал от бесконечной убивающей, страшной неясности.— Да, блять, где уже эти ёбаные партизаны?— Не болтай хуйни, Йохан. Ну чего ты ноешь всегда?— Я не ною. Просто скорей бы уже ясно всё стало.— Умереть торопишься? Не каркай, может и обойдётся всё.— Вряд ли…
Йохан уже начал мечтать о том, чтобы на них напали, чтобы стало всё просто, чтобы он, наконец, увидел врага. И тут где-то в глубине его страха что-то изменилось, он вдруг ясно и отчётливо понял — вот оно! Йохан почувствовал — до следующего поворота этот грузовик не доедет. А в это время командир партизан шёпотом передал по цепи — «Не открывать огонь без приказа». До приказа оставалось десять метров. Йохан судорожно соображал, что же делать? Что же делать!?
А Мыкола в это время уже медленно, ласково нажимал на спусковой крючок своей берданки. Он не мог ждать, его время пришло, пришло время его мести.
Дальнейшее произошло почти мгновенно. Йохан услышал выстрел и увидел, как глаза его собеседника стали стеклянными. И Йохан прыгнул! Его ноги сами собой просто разжались, и он полетел в сторону противоположную звуку выстрела. Упав в какую-то канаву, Йохан скатился по откосу, его каска слетела и, в конце концов, ударившись об торчащую корягу головой, он отключился.
Пока Йохан катился по склону, на грязный пол грузовика что-то бухнулось и закрутилось. Когда оно перестало вертеться, стало ясно — граната. Души оставшихся в кузове обречённо заскулили — «снаряды!» Всем стало понятно — это конец. Через миг всё было кончено…
* * *
Йохан открыл глаза. Что произошло? Откуда такая тишина? Поглядев на часы, он прикинул, что пролежал здесь часа два. Он встал, подобрал автомат, каску и направился к дороге. Что за жуткая тишина?
Когда Йохан выбрался на дорогу, он не поверил — настолько изменился пейзаж. Деревья валялись, как сломанные спички, придорожный кустарник как будто скосили, метрах в пяти лежала какая то груда обгоревшего металла… «Грузовик!» — подумал Йохан. Перейдя за дорогу, он увидел-таки, наконец, партизан. Точнее то, что от них осталось — безумное крошево из мяса и дерева. «Ящики со снарядами!» — вспомнил Йохан, — «Эти идиоты не знали о них и, наверное, закинули в кузов гранату», — сказал он зачем-то вслух. Йохан понял — живых здесь уже нет…
Он ошибся. И понял это, когда почувствовал на себе чей-то взгляд. Обернувшись, Йохан увидел лежащего израненного человека, который пытался поднять на него дуло ружья. Йохан подошёл и вырвал ружьё из рук партизана. Затем он отошёл на несколько шагов, сел на поваленное дерево и закурил. Так они провели следующие пять минут — глядя друг на друга, глаза в глаза. Йохан думал о том, что, наверное, многих он убил на этой войне, но никогда он не видел глаза тех, кого он убивал. Глядя сейчас в глаза своей бессильной жертвы, Йохан вспоминал все, о чём думал сам, трясясь в кузове грузовика. Как он хотел жить тогда. Он не мог застрелить этого безымянного партизана. Вся злость и ненависть растворилась в этой лесной тишине. Осталась только странная пустота внутри. Он просто не мог…
Нужно что-то делать. Нужно куда-то идти. Йохан просто встал и пошёл по дороге. Пройдя метров четыреста, он увидел спрятанный в кустах мотоцикл. Он был немецкий, партизанам он достался от предыдущей разбитой колонны. Заведя мотор и выехав на дорогу, Йохан скрылся за облаком пыли…
Через некоторое время он увидел разбитые, обгоревшие останки техники и снующих между ними людей в знакомой форме. «Моя колонна, вот и догнал», — с грустью подумал он. Оказалось, что это те два танка вернулись с подкреплением — найти и отомстить. «Свои. Слава Богу». Йохан рассказал им всё — про партизан, про снаряды, про то, что некому больше мстить. Прозвучала команда «По машинам!», и они двинули в расположение своих…
А того партизана нашли хуторяне. Они прокрались к месту взрыва, надеясь поживиться шинелями, сапогами, оружием. Они забрали и выходили парня. Он остался жив.
Он остался жив тогда и пережил войну. Закончил-таки «нивирситет», стал начальником, уважаемым человеком, вырастил детей, прожил замечательную жизнь.
Йохан тоже вернулся домой. Правда, седым и на одной ноге. У него тоже всё было хорошо. Его девушка не писала ему, потому что ей по ошибке сообщили, что он погиб. Они прожили вместе всю жизнь.
И когда через пятьдесят лет Йохан и Мыкола встретились на организованной каким-то фондом встрече ветеранов — они узнали друг друга. По глазам. По тем самым глазам, которые они видели перед собой все те пять минут. Это потом уже были разговоры. А в тот момент, когда они встретились глазами друг с другом, они услышали ту самую ужасную тишину и почувствовали тот самый запах летнего леса, обильно сдобренный порохом, кровью и Смертью.
оригинал тут
No comments:
Post a Comment