dark blue snake

out there

Грязный Гонзалес: Вовик в тридевятом царстве

Лысый отряхнул конец и застегнул ширинку, выпятив живот и щурясь, чтобы в глаза не попал дым от прилипшей к губе сигареты. Вовик не хотел ссать и молча ждал приятеля, привалившись плечом к стенке загаженного подьезда. Лысый закончил свои нехитрые действия, и вдруг хитро посмотрел на Вовика маленькими глазками, глубоко посажеными под низким неандертальским лбом.-Слышь, давай занюхаем! -У тебя с собой, что ли?-Ясен хуй. С того раза половина осталось. -Хуй знает. Мне домой пора.-Да ладно, не ссы. Мы быстро... - бубнил Лысый, уже доставая из кармана пуховика политиленовый пакет и клей в мятом желтом тюбике.

С сосредоточенным лицом, приоткрыв рот, он выдавил в пакет липкую колбаску желтого цвета. По подьезду густою, почти осязаемой волной разливался характерный запах "Момента". Лысый аккуратно закрутил колпачок на тюбике и спрятал его. -Держи, ты первый,- он протянул Вовику пакет. Тот взял его двумя руками, посмотрел на свет на фоне мутного окна. Потом медленно снял с плеча школьный рюкзак и неохотно поднёс пакет к лицу. Наконец он решительно выдохнул, так же, как это делал отец перед каждой рюмкой водки, и прижался лицом к вонючему куску полиэтилена. Жирная смесь клеевых испарений тяжелым облаком всосалась в носоглотку, оседая на слизистой... почти сразу тусклый оконный проем с торчащим на его фоне силуэтом Лысого и его дурацкими оттопыренными ушами сьехал куда-то в сторону, стены вздыбились и изогнулись, напоминая сокращающиеся внутренности какого-то исполинского животного... На грани исчезающего восприятия Вовик услышал быстро нарастающее гудение и шелест. Через секунду звук заполнил всё вокруг, смыв и разметав в сгущающейся темноте остатки реальности...

Шмяк! - Вовик с размаху плюхнулся в зловонную жижу. Отчаянно барахтаясь, он высунул голову на поверхность и нащупал ногами дно. Оказалось неглубоко, и он поднялся на ноги, выплёвывая грязь изо рта и испуганно озираясь. Место было незнакомым и странным. Он стоял посреди гниющего болота, окутанного белёсым туманом, который неприхотливо струился между редкими деревьями. Могучие стволы уходили высоко вверх, а над водой сквозь густую пелену тумана с их крон свисали плети мха. Влажную тишину нарушало только чавканье пузырей, поднимающихся из потревоженного ила на поверхность.

Вовик осмотрелся в поисках рюкзака, но того нигде не было видно, - похоже, остался где-то в зассанном подьезде. Также нигде не наблюдалось и просвета между деревьями, невозможно было даже понять, с какой стороны солнце. Делать было нечего, и он побрел вперед, с чавканьем вытаскивая кроссовки из липкой массы под ногами. Несколько минут он шел по болоту, как вдруг откуда-то сзади донесся протяжный крик, многократным эхом прокатившийся по тёмной воде. Вовик резко обернулся и успел увидеть низкорослую фигурку, мелькнувшую между деревьями. Он замер, наблюдая, как силуэт растворился в мареве, мелко семеня в противоположную сторону. Вовик напряженно прислушивался ещё несколько минут, но крик не повторялся. Наконец, он развернулся и зашагал дальше, то и дело останавливаясь и оборачиваясь. Вскоре идти стало легче - дно явно поднималось, и воды уже было только по щиколотку. Через некоторое время он вышел на берег, длинным мысом вдававшийся в болото и весь заросший крапивой выше человеческого роста. Сквозь немного поредевший туман перед ним виднелось какое-то строение. Вблизи оно оказалось почерневшей от времени, просевшей и полуразвалившейся избой. Пустые оконные проемы зияли бездонной темнотой, а висящие на ржавых петлях гнилые остатки двери напоминали ощеренный старческий рот. Вовику стало не по себе - из дома слабо тянуло характерным запахом. Этот запах он хорошо помнил после дня, когда пару лет назад санитары выносили их соседку по подьезду - старуха пролежала в своей квартире две недели, и соседи догадались вызвать "Скорую" только когда к ним посыпались с потолка жирные белые черви...

Он обогнул сторонкой позеленевший угол избы, и вдруг понял, что здесь не один. Затаившись за пожухлыми зарослями, Вовик разглядел странную процессию. Впереди двигался мальчик, примерно его сверстник - лет одиннадцати, волоча за собой что-то похожее на полупустой мешок с картошкой. За ним, опустив морду, тяжело ступал большой облезлый пёс. Они подошли к краю болота. Мальчик устало откинул со лба спутанные рыжие волосы. Он подтащил мешок к воде. Вовик увидел, что это был не мешок, а дохлый полосатый кот огромных размеров. Тем временем парнишка осторожно взял того за тощие лапы и опрокинул с берега вниз. Туша глухо плюхнулась в жижу и вскоре скрылась под поверхностью. Со дна поднялось нескольку пузырей и всё стихло, только по болоту медленно расходились круги. Пёс поднял голову и печально посмотрел на свого спутника. Тот молча потрепал его по лохматой голове. Немного постояв, они развернулись и двинулись обратно в сторону леса. Вовику, наблюдавшему погребение из кустов было страшно окликнуть паренька, но ещё меньше хотелось оставаться в таком месте одному. Тем более, возникало смутное ощущение, что он уже где-то видел всю компанию, даже издохшего кота. Пока он колебался, из стоящей рядом избы донесся еле слышный замогильный стон. Это стало последней каплей. Вовик в ужасе рванулся через крапиву; он успел увидеть вдалеке мелькающую среди деревьев грязно-жёлтую футболку, но в следующий миг споткнулся о пень и с криком рухнул в кусты. Запутавшись в зарослях, он всё-таки вырвался на открытое место, оставив на ветках клочья рубашки, но мальчика с собакой уже не было нигде видно.

Вовик побежал. Он несся через лес по смутно угадывающейся тропинке. Вокруг мелькали необычного вида растения с гигантскими листьями, бледно мерцающие чаши цветов, мохнатые папортники, похожие на паучьи лапы... Сквозь висящую на них густую паутину пробивался тусклый свет. Мальчик с псом как сквозь землю провалились. Ему казалось, что в лесу что-то шевелится, перебегает вдоль тропинки с места на место, а пару раз он отчетливо слышал чей-то ехидный смех. Ужас переполнял Вовика, засталяя бежать всё дальше от проклятого болота, глубже в чащу. Наконец он остановился, задыхаясь и шумно глотая воздух. Подняв глаза, он увидел перед собой крепкую дубовую дверь. Почему-то она была прямо в стволе огромного старого дерева. В остальном дверь была первым нормальным, привычным предметом, который Вовик видел за последние полчаса. Недолго думая, он рванул её на себя и шагнул внутрь.

-Пятачок... это ты? - донесся из полумрака сиплый болезненный голос.Глаза уже привыкли к недостатку света, так что Вовик разобрал сидящего за грубым деревянным столом медведя. Конечно, это был не настоящий медведь. Это был здоровенный плюшевый Винни-Пух, вдобавок весь какой-то помятый и жалкий. Из швов местами торчали клочья набивки, левого глаза не было вообще, а правый - большая коричневая пуговица - грустно косился на гостя. Винни-Пух хрипло откашлялся и сказал голосом Евгения Леонова:-Не, ты не Пятачок. Жалко. Я вот его уже три месяца не видел.-Я... я Вовик.-Ну, садись, Вовик. - махнул тот рукой на грубую скамейку, сколоченную из досок от ящиков. - Портвейн будешь?-Буду... - от неожиданности согласился он.Медведь достал второй граненый стакан и разлил пойло из стоящего на столе пузыря "777". Разлил по краешек и, не глядя на нежданного гостя, привычным движением опрокинул в горло свою порцию. Вовик брезгливо взял грязный стакан и отхлебнул. Поморщившись и переведя дух, он спросил у Винни:-Чё это за место?-Это Сказочный Лес, мальчик! - неуместно торжественным тоном детского экскурсовода ответил тот и зашёлся хриплым истерическим смехом. Просмеявшись и вытерев пьяную слезинку под пуговицей, медведь вспомнил про присутствие Вовика.-Ты-то, небось, с болота пришел?-Да в дерьмо какое-то свалился... хрен знает. Там ещё орал кто-то страшно...-Не бойся. Это Ёжик. В тумане. Совсем из ума выжил, бедняга. Ну, хоть живой, по крайней мере. Ещё может кого видел?-Да. Пацана какого-то с собакой. Кота зачем-то топил.Винни-Пух тяжело вздохнул, помолчал...-Значит, и Матроскин туда же... Они же только в том году корову с галчонком... СУКИ! НЕНАВИЖУ! - вдруг заорал он, выбросив изо рта фонтан прелых опилок с запахом перегара и треснув по столу обеими лапами.-Кто?-Известно кто,- обреченно выдохнул Винни, подперев круглыми ладошками голову, - А, ну так ты же ничего не знаешь... Ладно, вот ты скажи, хорошо там, снаружи? Ну, в Лесу, на Озере? -Да погано там, как в фильме ужасов. -Уже и не верится, что когда-то всё было по другому... В наших местах давным-давно поселились персонажи из мультфильмов. Из наших, понимаешь? - НАШИХ! - мультиков. Мы все реально существуем ЗДЕСЬ, пока нас знают, любят и помнят зрители в реальном мире. Чем больше детей верит... ну, я не знаю... в Деда Мороза! - тем он более материален. То же самое и с нами. Мы живы, пока про нас не забыли. Когда-то у нас в Лесу была огромная, весёлая компания. Жили дружно, и дети тоже всегда нам были рады...

Винни Пух надолго замолчал, видимо, вспоминая прошлое. Потом залил в себя недопитый Вовиков портвейн и продолжил:-Потом, лет двадцать назад, стали появляться ОНИ. Сначала ИХ было мало, и мы были уверены, что сумеем подружиться. Но это оказались совершенно чуждые нам существа. Если мы живем, чтобы приносить детям радость, то ОНИ просто кормятся. Паразитируют. Пожирают детские эмоции. Видел бы ты, как эти твари по ночам стоят на полянах, запрокинув головы, и впитывают человеческие сны!-Кто это - ОНИ? -Да кого там только нет... первыми были и Микки-Маусы, и дятлы Вуди, и коты-Томы всякие с мышами... Леопольд ещё ему всё говорил - "Давайте жить дружно!" - а эти ублюдки в ответ ржали и глумились. А потом вообще мразь полнейшая повалила... пёстрое быдло, которое только и умеет, что пакости друг другу и всем подряд делать. Покемоны там всякие и Скрудж-мак-д... тьфу, блядь! - медведь на глазах пьянел - Они нас просто убили. Мы больше не нужны детям. Теперь они верят в этих проклятых вампиров, с их бессмысленной злобой, которую выдают за шутки. Чему эта сволачь ребенков учит? И всем наплевать, что это мразь - чужая, заокеанская... Вот мы и вымираем. - Винни невесело ухмыльнулся. - Я вот, например, знаешь почему ещё жив? Просто в городе Череповце есть детский дом для умственно отсталых ребятишек. И им там в подарок депутаты кассету привезли лет с пять тому как, как раз про нас с Пятачком и остальными. Так они её каждый день крутят, потому что других кассет нету. Так и живем... хоть на портвейн наскребаю кое-как...мне ещё повезло, многим из нас куда хуже...

Медведь пьяно захихикал, а может зарыдал, когда за дверью вдруг раздался шум. Встав из-за стола, Вовик осторожно выглянул на поляну под деревом и обомлел. Прямо перед домом Винни-Пуха на ветвях деревьев, заросших седым мхом и лишайником, на поваленных гниющих стволах и скорченных корнях сидели десятки импортных мультяшек. Это были и визгливые, агрессивные, постоянно двигающиеся американские уродцы, напоминающие животных, и азиатские кретины с гигантскими тупыми глазищами, в которых отражалась пустота. Вся толпа наблюдала сцену, имеющую место посреди поляны. В центре стояла маленькая, одновременно беззащитная и смешная старушка с длинным хитрым носом, в старомодном чёрном платье и такой же шляпке. На худеньком плече у неё висела сумка, из которой испуганно выглядывала большущая усатая крыса. Перед старушкой, уперев руки в боки, стоял вульгарный кролик Роджер из американской ленты, и что-то насмешливо ей говорил. На глазах у Вовика поганый грызун вытащил из-за спины наковальню и картинно сломал себе об голову. Бедная Шапокляк испуганно прижала к груди сумку с Лариской и робко сделала пару шажков назад. Толпа загоготала, заулюлюкала, зашуршала кульками с поп-корном. Внезапно кусты расступились. На поляну из чащи выбрался старый, помятый крокодил Гена. Он тяжело прихрамывал на одну ногу, опираясь на трость, а на его красном пиджаке и шляпе виднелись многочисленные заплаты. Но он молча и с достоинством проковылял и встал рядом со старушкой, прикрыв её широким плечом. Падаль на трибунах сначала опешила, а потом, издеваясь, с западным акцентом завыла хором мотив "Голубого вагона". Кто-то кинул в Гену тухлое яйцо. Два больших перезрелых помидора попали ему в нос. Он грустно посмотрел тусклыми старческими глазами на беснующуюся орду, но промолчал. Вовик не выдержал. Заорав "Убью, твари!" он бросился на кривляющихся пришельцев...

-Слышь, ты в порядке? Ты чё, бля? Су-ука, ну пиздец!Вовик открыл глаза. Он лежал на холодном полу, а над ним испуганно склонился Лысый. Вокруг снова был сырой холодный подьезд, резко пахло мочой. За ближайшей облезлой дверью с остатками дермантина громко орал телевизор, доносились писклявые голоса телепузиков и детский смех...

линк

Детки..

- Девочка, хочешь конфетку? - спросил у девочки Маньяк. - Хочу, конечно - сказала Девочка. - Но не возьму. Потому что мама мне говорила не брать конфет у незнакомых дядь. Но если вы со мной познакомитесь - я так и быть возьму. - Маньяк - представился Маньяк- Девочка - присела в реверансе Девочка - Очень приятно. Давайте свою конфету. - Вот. - Маньяк протянул кулечек с леденцами. - Фиии. - презрительно протянула Девочка - БонПари? Вы, дяденька Маньяк, безденежный совсем? - Я богатый. Я очень богатый. Хочешь мы пойдем ко мне и посмотрим мои богатства? - свистящим шепотом произнес Маньяк. - Щас. Упала я. Какие у человека с БонПари в кармане могут быть богатства? Китайская Барби? Или у вас денег много? - Много. Очень много денег. Пойдем покажу. Полный чемодан. – оскорбился Маньяк. - В рублях, наверное? - съехидничала девочка. - А чего БонПари купил? Неохота было новый чемодан ради каких-то конфет открывать? Иди рассказывай кому-то еще про богатства свои. Богатей леденцовый. А ну-ка покажь - сколько денег в кармане? - Я меня с собой нету...- промямлил Маньяк - У меня дома. И на карточке банковской. Хочешь карточку покажу? - Диалог-Оптим небось? - не унималась девочка- Не помню я. Щас - Маньяк достал карточку и с ужасом прочитал - Диалог-Оптим... - Так я и думала. Неудивительно. Леденцы видимо в фойе банка бесплатно раздавали тем лузерам, что деньги туда положили? - Я в магазине... - А врать некрасиво, дяденька Маньяк. Денег у вас с собой нет, по карточке Диалог-Оптим никто вам ничего не продаст. - Почему вдруг? - удивился Маньяк- Потому, что еще вчера Арбитражный суд России признал банк Диалог-Оптим банкротом - торжествуя раздельно произнесла девочка - мне папа рассказывал. - Как? У меня же там... все там... Куда же я теперь? Как... - подкосились ноги у Маньяка. Ему вдруг стало трудно дышать, в глазах потемнело. - Дать конфетку? - участливо спросила Девочка...

взято тут

Збараж: Парк (отрывок)

Впервые Максим узнал о сафари в день своего рождения. Тридцать лет он отмечал в ресторане “Lighthouse”. Когда они с друзьями перешли в бильярдную, оставив жен обсуждать всякую чушь, Максим решил заказать выпить. Ему принесли меню в большой кожаной папке. Между страничек со спиртным был вложен светло-коричневый листок. «Новые виды экстрима» — прочитал Максим. Эту бумажку он зачем-то сунул в карман, и обнаружил ее лишь спустя несколько месяцев. Под заголовком было напечатано: «В вашей жизни не хватает острых ощущений! Вам необходим риск! Вы хотите пощекотать себе нервы! Звоните: 385 1459.P.S. Дорого».Черт его знает, почему он позвонил.
Он был хозяином преуспевающего бизнеса. Денег в последнее время было столько, что он даже купил дом на Лазурном берегу и квартиру в Мадриде. Жена только на одежду тратила тысяч десять в месяц. С экстримом в повседневной жизни у Максима тоже было все в порядке. Одна лишь проверка прокуратуры способна дать человеку такую встряску, на которую не способен ни один вид спорта, будь то прыжки со скал или дайвинг с акулами.
Интересная ли была жизнь? А у кого она интересная? Жизнь скучна. У всех. Всегда. Интересными бывают воспоминания, а невозможность поймать само мгновение жизни автоматически избавляет ее от любой оценки. Словом хандра случалась, но покидала Максима так же быстро, как и приходила.
Трубку сняла девушка с приятным, грудным голосом. Она попросила оставить свою фамилию, имя и контактный телефон. Максим продиктовал. Ему сказали, что перезвонят в течение недели. На следующий день позвонил мужчина и назначил встречу в торговом центре «Глобус» возле фонтана. Он спросил, как Максим будет одет, и сообщил, что сам будет в коричневом пальто с черным дипломатом в руке. Затем голос извинился, за то, что они не могут сразу пригласить его в офис, попрощался и сменился гудками.
К назначенному сроку никто не пришел. Минут пятнадцать максим потоптался вокруг фонтана, а когда собрался уходить зазвонил телефон. Тот же мужской голос еще раз извинился за неудобство и пригласил приехать в субботу в их офис на Круглоуниверситетской. От такой наглости Максима передернуло. Он послал мужика на хер и повесил трубку. «Нормальный расклад? — злился он. — Типа это мне надо, уроды!».
И опять таки, черт его знает, зачем он поехал.
Парковка у подъезда была забита машинами. Втискивая свою БМВ между Лексусом и Гелендевагеном, Максим подумал, что люди собрались небедные. Пройдя двух огромных охранников, каждый из которых стерег монументального вида дверь, Максим очутился, наконец, в офисе безвестной фирмы. Контора как контора: ламинат, подвесные потолки армстронга, шпонированные двери, встроенное освещение. Какой-то молодой человек подвел его к двери с надписью «Конференц-зал» и предложил войти. Внутри было организовано некое подобие учебной аудитории: в три ряда стояли серые дерматиновые стулья, а перед ними у стены располагалась белая доска с набором маркеров. Она стоила 280 долларов. Максим знал это потому, что месяц назад купил себе такую же: очень удобно на совещаниях. Заняты были примерно половина стульев. Контингент подобрался довольно ровный. Все выглядели не старше сорока лет, половина в кожаных пиджаках, треть коротко стриженных, две трети в дорогих остроносых туфлях. И каждый с неизменной пачкой Парламента. Максим сел на свободное место. Машинально он тоже полез в карман за сигаретами, но потом вспомнил, что полгода, как бросил курить.В комнату вошел невысокий седой мужчина лет пятидесяти-пятидесяти пяти. На нем был невзрачный серый костюм. Однако по качеству ткани — Максиму пришлось научиться понимать в этом — костюм наверняка превосходил многие, принадлежащие сидящим в зале. «Такой тянет минимум на штуку евро», — решил Максим. Лицо у вошедшего было с правильными чертами, которые ускользали из памяти в тот же миг, когда ты переставал на них смотреть. «Должно быть с таким интерфейсом в шпионы легко попасть», — сделал Максим еще одно заключение.— Добрый день, — начал мужчина, — меня зовут Олег Константинович, я буду вашим инструктором.В правом углу поднялась рука. Взрослые мужчины, усаженные перед доской, так легко возвращались к привычкам учеников средней школы, что у Максима это вызвало улыбку умиления.— Давайте все вопросы вы зададите в конце, хорошо? Тогда начнем. А начнем мы с главного. Вам естественно не терпится узнать, какой именно вид отдыха мы предлагаем? Спешу удовлетворить ваше любопытство — это охота. Она, правда, не совсем обычная, скорее это даже сафари. И точнее будет сказать, что оно совсем необычное. Для начала я хочу еще раз извиниться за те неудобства, которые мы вам причинили. Понимаете, каждого из вас мы проверяли. В этой комнате собраны только те, кто проверку прошел.То, что мы хотим вам предложить — одно из самых опасных мероприятий на земле. Вы не сможете это купить ни в одном туристическом агентстве, ни за какие деньги. Более того, если бы широким массам стало известно о существовании нашего сафари, разгоревшийся скандал затмил бы любую политическую новость. Повторю — любую.Эта услуга новая. Перед вами в сафари участвовало только три группы, поэтому вы смело можете считать себя пионерами в этом деле. Скажу так: из восемнадцати наших клиентов осталось семеро недовольных. Мы вернули им деньги. Если вам не понравится, вы тоже получите плату обратно.Теперь к сути. Сафари будет происходить здесь, — Олег Константинович включил лампу на доске, затем взял со стола пачку больших фотографий и начал прикреплять их к белой поверхности. На большинстве из них были изображены какие-то индустриальные пейзажи. Большая куча металлолома, следом какой-то ангар с раздвижными воротами, потом подъездные железнодорожные колеи и платформа для выгрузки, заводская труба, кирпичная водонапорная башня под шифером, заводской цех одна стена которого была заложена стеклоблоками.— Перед вами брошенный металлургический комбинат. Он остановлен в тысяча девятьсот девяносто втором году. Его площадь восемьсот сорок гектаров. На территории 4 больших производственных постройки, — инструктор указал маркером на одну из фотографий, — и вспомогательные сооружения, — он обвел рукой остальные изображения, — это, так сказать, ваши джунгли. Однако мы привыкли называть это парком. Здесь вы будете охотиться.— Если захотите, конечно, — выдержав паузу, добавил Олег Константинович.— А на кого там охотиться, на крыс что ли? — не выдержал круглолицый крепыш во втором ряду.— Господа, давайте все-таки вопросы в конце, договорились? — серый пиджак обвел взглядом аудиторию.Ему никто не ответил. Несколько человек невнятно пожали плечами.— Тогда я продолжу. О вашей амуниции позаботимся мы. Вам будет предложен на выбор полный комплект военной формы пехотинца американской армии, по нашему мнению это самая практичная и удобная одежда. Вам будут предоставлены пакеты первой помощи, т.е. аптечки, рации по которым вы сможете связаться друг с другом, фляги с водой. Еду проносить на территорию парка строжайше запрещено.Теперь об оружии. Оно, естественно, будет огнестрельным. Каждый из вас получит пистолет. Мы можем предложить на выбор: ТТ или пистолет Макарова. Если вы желаете зарубежный пистолет, мы сможем достать его за отдельную плату. Лично я советую заказать Беретту М92Ф или Зиг Зауэр П-226. Если из отечественного, то лучше берите ТТ.— Слышь, наверно на войну зашлют, в горячую точку, — толкнул максима в бок его сосед, — с арабами воевать, — прошептал он еще и захихикал.— Такая же ситуация с винтовками. За ваши деньги мы достанем любую модель, любого производителя. По умолчанию вы получите СКС-45, это самозарядный карабин Симонова, очень хорошее оружие. Сразу предупреждаю: системы с автоматическим ведением огня в парк не допускаются. Каталоги вы сможете посмотреть потом, — пресек Олег Константинович, начавшееся обсуждение. — Еще. Мероприятие это длительное, вам придется найти около двух недель свободного времени. Десять дней — подготовка, два дня — отдых, день на сборы и транспортировку и шесть часов самого сафари. Собственно у меня все. Теперь вопросы.— На кого охотиться? — это одновременно произнесли сразу несколько человек.— Ах да, — лукаво воскликнул Олег Константинович. — Это как раз самое интересное. Около года назад на территории парка мы обнаружили необычных обитателей. Они человекоподобны, их тело, как и у большинства людей, лишено растительности, за исключением головы и еще некоторых мест, — инструктор улыбнулся.- Эти существа живут в различных зданиях, разбросанных по территории комбината. По уровню интеллекта они превосходят любое живое существо, за исключением человека. Они очень агрессивны, и вдобавок плотоядны, что придает охоте дополнительной остроты. Популяция этих существ около трехсот особей, включая самок и детенышей.— Откуда они там взялись? — не выдержал Максим.Олег Константинович ответил не сразу.— В своем роде, они там были всегда, просто за последнее время они несколько изменились. Короче хватит тянуть кота за хвост. Это бывшие рабочие завода. Когда предприятие встало, они не захотели покидать его. За одиннадцать лет они одичали и практически разучились разговаривать. В их лексиконе осталось несколько десятков исковерканных слов. Сами себя они называют «Феродами» Видимо это имеет какое-то отношение к слову «Феррум» — железо. Ходят они в одежде, если так можно назвать их лохмотья, однако, это уже не прямоходящие. Словом это уже не люди. Можете считать их человекообразными обезьянами. Промышленными орангутангами, например.В аудитории царило легкое замешательство. Мужчины переглядывались, ища объяснений друг у друга. Итог подвел высокий широкоплечий человек, сидящий в первом ряду: — То есть Вы предлагаете нам охотиться на людей? Я правильно Вас понимаю?— Я же вам говорю, это уже не люди, хотя если вам угодно, пусть будет так.— А как с правовой точки зрения? — поинтересовался еще один приглашенный.— Мы гарантируем вашу полную уголовную безнаказанность. Вы можете пострадать только во время самого сафари.— Ну, хорошо, и сколько это стоит? — в ожидании ответа воцарилась тишина.— Это стоит 100 000 евро, — как ни в чем не бывало, ответил Олег Константинович. Он произнес это таки тоном, словно сообщил присутствующим второй закон Ньютона, — если вы будете заказывать дополнительное оборудование, то за него придется доплатить.Судя по лицам присутствующих, названная сумма никого не шокировала.— На этом предлагаю сегодня закончить. У вас есть неделя на размышление. Мы, к сожалению, не можем вас снабдить печатной рекламной продукцией, поэтому обдумывать вам придется только то, что вы запомнили. Ровно через неделю мы свяжемся с каждым из вас. Вы должны принять категоричное решение: да или нет. Если у вас есть вопросы, задавайте их сейчас.
Вопросов не было.
Вечером Максим рассказал о необычном предложении своему партнеру — Олегу.— По-моему, это кидалово, — высказал свое первое предположение Олег.— Я тоже вначале так подумал, — ответил Максим. — Девушка, нам еще два пива, пожалуйста, —последние слова были адресованы подошедшей официантке.— Но уж больно мудрено все задумано, — продолжал он. — К тому же риск очень большой. Там среди собравшихся — минимум пара гэбэшников. Да и остальные, мягко говоря, не пролетариат. Нужно быть идиотом, чтобы собрать в одном месте таких людей и всех кинуть.— Логично, — согласился Олег. — Но ты вот о чем подумай: заброшенных металлургических заводов не существует, а даже если такой где-то и есть, находится он в городе и, скорее всего, крупном. И вот пяток крутых охотников средь бела дня устраивают пальбу посреди города: нормальная картина? Макс, это какие-то сказки ковбойские.Да я умом понимаю, что история белыми нитками шита, но знаешь слишком все это сложно для простого развода.Не забивай себе голову всяким дерьмом, тебе чего проблем по жизни мало?— Ладно, Олег, забыли. Как Наташа?
Как и было обещано, ровно через неделю раздался телефонный звонок. Максим согласился, но если бы его спросили, за каким чертом ему понадобилась эта дурацкая охота, он бы не знал что ответить. Его пригласили в тот же офис. Ряды желающих заметно поредели. Включая его самого, осталось шесть человек. В первом ряду снова сидел высокий широкоплечий мужчина. Олег Константинович с улыбкой обвел взглядом немногочисленную аудиторию.— Ну что ж, ровно столько нам и нужно. Поздравляю вас, господа, в ближайшее время вас ожидает самое незабываемое приключение в вашей жизни!Молодой человек внес на подносе бутылку дорогого шампанского и семь бокалов. Хлопнула пробка. Мужчины начали знакомиться. Троих звали Сашами, один почему-то представился Владимиром Петровичем, хотя выглядел едва ли не моложе всех остальных. Здоровяк из первого ряда носил звучное имя Богдан, и оно удивительным образом гармонировало с его массивной фигурой крупными мясистыми чертами лица и размашистыми жестами.Через несколько минут Олег Константинович вновь встал у белой доски: — Через неделю, то есть пятнадцатого, мы начнем десятидневный курс подготовки. К этому сроку я прошу вас решить все ваши рабочие вопросы.
На том и разошлись. Неделю Максима одолевали сомнения, но как только началась подготовка, они растаяли, словно кусок пластмассы в соляной кислоте. Контора, с которой он связался, работала с выдающимся профессионализмом: после обеда их перевезли в лесной лагерь недалеко от деревни с неаппетитным названием Коржи. Раньше, судя по всему, лагерь был пионерским, затем, с кончиной самой организации, он стал прибежищем деревенских наркоманов, заблудившихся туристов и прочей мрази. Видимо недавно его выкупили, отреставрировали и приспособили под тренировочную базу боевиков. Такие базы Максим видел по телевизору, только располагались они не под Киевом, а на далеких зеленых островах или в редких оазисах аравийской пустыни. Под ногами мягко пружинил разлагающийся слой опавшей хвои, с веток падали крупные капли воды, пахло лесом и свежей краской. Вдоль тропинки располагались различные спортивные снаряды c армейским уклоном: металлический лабиринт, большая сваренная из труб решетка поставленная горизонтально на высоте сантиметров сорока, вертикальные поручни имитирующие канаты, вкопанные автомобильные покрышки, словом вполне приличная полоса препятствий.
Их поселили в опрятных одноместных домиках. В первый вечер каждому предлагалось гулять по лесу или вдумчиво напиться, а с утра начались занятия. Они бегали, учились перелезать через высокие, скользкие заборы, взбираться по канатам и лестницам, ползать между препятствиями. Параллельно им показывали, как обращаться с оружием: разбирать, собирать, заряжать и собственно стрелять. Для последнего — на базе был тир. Он представлял собой траншею в сто метров длиной, семь-восемь шириной и не менее трех глубиной. С двух сторон были насыпаны земляные валы. Стены этой канавы были укреплены средней толщины сосновыми бревнами. Благодаря такому нехитрому, в общем-то, устройству тир был, во-первых — безопасен (случайный грибник не рисковал пасть смертью храбрых от шальной пули), а во вторых — тихим (уже на расстоянии двухсот метров выстрелы были слышны едва-едва).
Готовили их хорошо: интенсивно, но без лишней суеты и помпы. Единственное что настораживало: с ними почти не разговаривали. Несколько раз Максим попытался завести разговор с одним из инструкторов, но тот уклонялся, отделываясь общими фразами.
Десять дней пролетели как один. Бойцов из них, конечно, не сделали, но кое-чему обучили. По крайней мере, никто из будущих охотников уже не выстрелил бы себе случайно в ногу.
Домой, перед выездом, никого не отпустили, да и особого желания не было: каждый отпросился из дому под каким-то ложным предлогом и ломать легенду теперь не хотелось.
В пятницу вечером их погрузили в большой микроавтобус с глухими окнами и через несколько часов Максим спрыгнул на увядшую траву пригородного аэродрома. Скорее всего, это была «Чайка». Водитель не выключил фары и спустя минут двадцать в их свете показался почтовый Ан-2. Он был таким неестественно устаревшим на фоне иностранного автомобиля и их камуфляжной формы, на фоне кевларовых ножей, Гор-Тексовских непромокаемых носков и GPS-навигаторов. Казалось, этот небесный старожил вынырнул из-за тучи далекого советского прошлого и его пилот еще полчаса назад распылял зловонные химикалии над безбрежными полями украинской ССР. Он летел навстречу красному коммунистическому солнцу и гарантированной пенсии; под ним золотистая пшеница впитывала оседающий яд и тоже, должно быть, улыбалась. И вдруг на полном ходу мирный биплан ворвался в холодный 2003 год, с ревом пронесся над черным ночным аэродромом, неуклюже приземлился и замер в свете фар как одряхлевший, старый клоун в лучах циркового софита. Максим улыбнулся полету своей мысли, поправил карабин и подошел к группе. Олег Константинович держал напутственное слово: — Лететь примерно два часа. Потом еще около часа на машине. Я буду сопровождать вас до входа в парк. В самолете, пожалуйста, без шуток, следите за своим оружием. Все готовы?Ответом ему было одинокое мычание Богдана.— Не слышу! — почти крикнул инструктор.— Да! — дружно ответила группа.— Тогда вперед!
Самолет, как Максим и предполагал, оказался почтовым, а это означало, что вместо нормальных сидений у него вдоль бортов были откидные стульчики, вроде тех, которыми утыкан коридор купейного вагона, и на которых постоянно читают газеты престарелые командировочные. Смотреть в иллюминатор было неудобно, но Максим все же повернулся к крошечному, круглому отверстию. Он вглядывался в проплывающее за бортом ничто, затем опустил глаза и увидел удаляющиеся огни крупного города и рассыпанные вокруг мерцающие гроздья пригородов. Максим думал о предстоящем развлечении. Безупречная организация, профессиональный подход к делу вроде бы убеждали в серьезности затеи, но если честно Максим не верил в брошенный завод и одичавших людей. В принципе и так отдых не плох, не за сто тысяч конечно, но неплох, к тому он пока заплатил только половину. Однако, несмотря на недоверие, ему хотелось досмотреть этот фарс до конца, ему было интересно, куда они прилетят и каким образом Олег Константинович выкрутится из этой ситуации. Два дня назад Максим разговаривал с Богданом: тот думал точно также. Вдобавок ко всему, Максим успел заметить, что все шестеро были далеко не робкого десятка, и у каждого в руках был заряженный карабин. Чтобы водить за нос такую компанию нужно быть ювелирным аферистом.
В этот момент двигатель взял на полтона выше, затем еще и резко затих. Самолет ударился о землю и, трясясь и подпрыгивая, побежал по бугристой посадочной полосе. Над аэродромом лежал непроницаемый туман. Отойдя от трапа двадцать шагов, Максим обернулся, но вместо самолета в белесой дымке смог различить лишь серое пятно. Туман был настолько густым, что даже землю под ногами рассмотреть было непросто. У кромки поля их ожидал ЗИЛ 131 с металлической будкой вместо кузова. Он напоминал «вахтовку», на которой нефтяников доставляют к скважинам на далеком и бессмысленном севере. Сквозь белую пелену люди возле большой машины походили на лодки полинезийцев, окружившие в лагуне торговый английский корабль под прикрытием утреннего тумана.
Всемером они забрались внутрь, машина тронулась. Ехали молча. По тому какая была тряска, можно было предположить, что они едут по мерзлой пахоте. Было холодно, при дыхании изо рта вырывался пар. По прошествии получаса, в два крохотных продолговатых отверстия под крышей кунга стал пробиваться серый утренний свет. Наконец водитель резко затормозил, хлопнула дверь. Он постучал по борту будки, Олег Константинович открыл дверцу и, не обращая внимания на специальную лесенку, спрыгнул на растрескавшийся асфальт. Остальные последовали за ним. Водитель, не мешкая, забрался в кабину. Он производил вид испуганного человека.
Шесть человек смешно топтались на месте, разглядывая местность. Туман улетучился. Их транспорт стоял на узкой автомобильной дороге. С одной стороны вдоль дороги протянулись железнодорожные колеи: три или четыре. Следом за ними высилась насыпь из какой-то красноватой породы. Что находится за ней, разглядеть было не возможно. С другой — ряд высоких старых тополей. Между их стволами проглядывался высокий бетонный забор. Незамысловатый орнамент на нем вызывал ассоциации с панцирями гигантских морских черепах, также покрытых прямоугольными наростами. Сквозь костистые кроны можно было различить какие-то высокие строения. Метрах в двадцати впереди дорога сворачивала вправо и упиралась в распахнутые ворота.— Вам туда, господа, — Олег Константинович указал рукой в направлении ворот, — это и есть вход в парк. Перед тем как вы войдете туда, я хочу вас предупредить. По вашей реакции мы поняли, что почти никто из вас не верит ни в существование парка, ни в его обитателей. Это ваше дело, но имейте в виду, что это может стоить вам жизни. Беспечность до добра не доведет, помните это… даже если вы не верите ни одному моему слову. А теперь, как говорят, ни пуха вам, ни пера, — престарелый инструктор криво усмехнулся.— К черту, — не впопад забубнили его ученики.— Мы заберем вас на этом же месте через шесть часов, удачи.На этих словах Олег Константинович шагнул на подножку кабины, хлопнул дверью и отвернулся. Двигатель работал, поэтому ЗИЛ сразу же тронулся и начал удаляться.
Максим заметил, что приехали они с противоположной стороны, но не придал этому значения.
Первым заговорил Богдан: — Мужики, верить или не верить — это ваше дело. В одном этот мудак прав: осторожность не повредит.— Да ботва все это, какие фероды-электроды? — начал было один из Сашей, но Максим перебил его: — Слушай, какая разница… теперь. Потом будем гадать, есть они или нет? У тебя будет время подумать об этом. Я надеюсь, все убедились, что ребята эти серьезные. А, значит, можно ожидать всего. Я согласен с Богданом: нужно быть на чеку. Пошли.Войдя в ворота, они обнаружили типичный для крупного промышленного предприятия пейзаж: родной, как учебник экономической географии, и в то же время зловещий как мавзолей великого диктатора. Сначала они перешли железнодорожную ветку, затем, двигаясь по довольно свободной и большой площади, прошли вдоль недостроенного здания. Впереди и справа возвышался заводской цех. Безмолвным серым параллелепипедом он уходил вдаль. Обойдя его, компания свернула за угол и направилась к груде металлолома. Издали она казалось небольшой, но вблизи стало понятно, что по величине она может поспорить с каким-нибудь не очень крупным вторчерметом. В кучу были свалены неузнаваемые металлические конструкции, гнутые рельсы и швеллера, вагонетки и колеса от железнодорожных вагонов.
Уже должно было давно рассвести, но густая облачность не пропускала даже намека на солнечные лучи и, день был нежно голубым, с мягким утренним светом. Словно утро, путешествуя по небосклону, прокололо колесо об один из громоотводов и теперь вынуждено медленно ковылять к небесному шиномонтажу.
Первоначальное напряжение спало, и Максим начал замечать, что вокруг происходят удивительные вещи. Было очень тихо? Шелест ткани или хруст камешка под ногой раздавались в сгустившейся тишине поистине громогласно. Ни малейшего ветерка, ни скрипа, ни стука, ничего. Да черт с ним со скрипом. Непонятно было, куда подевался естественный шумовой фон. Ведь он же должен быть на месте. Почему от тишины слышно как шуми кровь в сосудах?
А еще поражал горизонт. Он был необычайно коротким, как будто земной шар, в одночасье похудел на десяток меридианов. Максим обернулся и посмотрел на цех. До его передней стены было около ста метров. Сам он имел в длину не более четырехсот. Несмотря на это, его дальний край практически скрывался за горизонтом. И этот странный эффект с металлоломом. Его нагромождение, казавшееся за сотню метров жалкой кучкой, вблизи превратилось в пирамиду Хефрена.
Следующую постройку можно было обойти с двух сторон, и у каждой из них сразу появились сторонники. После непродолжительного спора и увещеваний Богдана, что нужно держаться вместе, экспедиция разделилась. Максим с Богданом пошли вправо, остальные — влево.
Где-то впереди раздался удар металла о металл, как если бы на железный пол кто-то уронил гаечный ключ. Максим снял карабин с предохранителя. Вдруг с той стороны здания раздался отвратительный короткий скрежет. Одновременно под ногами чуть дрогнула земля. Через долю секунды, Максим с Богданом услыхали пронзительный крик человека. Так кричат от боли или ужаса. Богдан бросился обратно. Максим попытался остановить его, но тот вырвался и побежал к углу строения. Оглядевшись по сторонам, Максим подбежал к пожарной лестнице, и быстро полез наверх.
Раздался выстрел, затем еще один.
Пробежавшись по плоской крыше, он припал к бортику и взглянул вниз.
Прямо перед ним внизу, на бетоне, лежала здоровенная ржавая вагонетка. Из-под нее с одной стороны выглядывали ноги Саши. Они дергались и одна из них нелепо стучала по борту вагонетки. Чуть левее из-под этой посудины выступало изуродованное туловище. Между неестественно вывернутыми плечами торчала голова Владимира Петровича. Еще один Саша лежал рядом, у него в горле была жуткого вида рана.
Третий Саша пятился вдоль железнодорожной платформы и стрелял в направлении вагонетки. Максим наклонился вперед и увидел, что к лежащему приближается человек с куском арматуры, которое он держал наподобие копья. Он сутулился и ступал тяжело, как будто ботинки его сделаны из свинца. На нем была изорванная серая роба и серые штаны, волосы спутались и свалялись в войлочные комки. Судя по всему, это и был ферод. Дикарь остановился возле тела, замахнулся и вонзил свое копье Саше в рот. В воцарившейся тишине Максим услышал, как что-то булькнуло. В тот же момент раздался выстрел и ферод, вывернувшись и взмахнув рукой, упал поверх Сашиного трупа. Богдан выстрелил еще раз, пуля звонко ударила во что-то железное. Максим поднял глаза и увидел, что в безжизненной горе лома движутся люди: босые, в жутких лохмотьях с совершенно безумными взглядами. Бесшумно передвигаясь в сплетениях покореженного металла, они смогли незаметно подобраться к отходящему стрелку. Целиться уже было поздно: десятки грязных рук схватили Сашу. Они потащили его вверх, разрывая одежду и впиваясь в его плоть щупальцами гигантского спрута.
Саша кричал. Помочь ему было нельзя. Однако Богдан отбросил свой карабин и, выхватив пистолет, бросился на помощь товарищу.— Стой, — заорал Максим, — стой, дурак!Но Богдан не слушал его. Он не видел, что на перерез ему рванулась серая тень. Собака схватила Богдана за ногу, и они кубарем покатились по пыльной земле. К ним бросилось несколько человек с железными дубинами. Через минуту все было кончено.
***
Винтовку Максим потерял. В ТТ осталось четыре патрона. Спрыгнув с высоты, он подвернул ногу, и сильно хромал.
За ними никто не приехал.
В этом проклятом месте не работал мобильный телефон, GPS не мог поймать спутник. Даже стрелка компаса вращалась по кругу, словно север здесь везде! Максим стоял у входа в парк. Поразительно, но исчезли даже следы автомобиля, доставившего их сюда. За спиной послышались топот и улюлюканье. Припадая на поврежденную ногу, Максим заковылял к насыпи. Перебираясь через железнодорожные колеи, он несколько раз упал. Взглянув назад, он увидел, что его преследуют около десяти человек. Они настигали его, хотя и не бежали. Красная порода оказалась твердой, но хрупкой. То и дело, она осыпалась под ногами. Стиснув зубы, Максим лез наверх. Когда он забрался на середину вала, преследователи добрались до подножия. Максим перевернулся на спину и несколько раз выстрелил: два или три, он не помнил. Затем он снова, как жаба полез выше. Какая-то железка, просвистев в воздухе, ударилась рядом с его головой. Наконец превозмогая тошноту и боль, Максим вполз на гребень насыпи. Втащив на вершину свое измученное тело, он уронил голову на руку, и несколько минут тяжело дышал, отдыхая. Странно, но за ним никто не полез. Крики и рычание остались где-то внизу. Максим поднял голову.
От увиденного перехватило дыхание. Картина впилась в его глаза, по нервным окончаниям добралась до кровеносных сосудов и растворилась в них, на мгновение парализовав Максима.
Перед ним простиралось безбрежное мертвое море. Черная вода под серым небом. Ровная и гладкая, как полированный карбон. Неподвижная, застывшая. Завораживающая.

полная версия тут

Збараж: Охотники

Последняя электричка отошла от станции без десяти двенадцать. В вагоне, кроме Игоря, было ещё пять человек. Да их, наверное и во всём поезде набралось бы не больше пятнадцати. Напротив него сидел пьяный в жопу пацан, который то и дело ронял голову на грудь, и тут же резко вскидывал её, обводя при этом вагон удивлённым взглядом. Он как бы недоумевал, почему они до сих пор в тоннеле.

Поздний час вообще мало способствует размышлениям, а сегодня, вдобавок ко всему, Игорь смертельно устал: он целый день носился по осеннему городу, пытаясь найти мифическую фирму, которая, как выразился его придурок-директор: «обитала где-то в центре». От всех этих офисов, приёмных, неизменно вежливых секретарей и, наверное, заученного на одних курсах ответа: «извините, к сожалению, мы не сможем вам помочь», у него уже к обеду разболелась голова.

Он выпил пивка, но от этого стало только хуже. Пиво оставило во рту неприятный тёрпкий привкус, а к головной боли добавилось ещё и урчание в желудке. Короче говоря, к вечеру он заебался окончательно. А ещё, как назло, договорился погулять с Викой. Вот, что называется, образец целомудрия, верности и глупости. Эта девочка третий месяц звонила ему по пять-шесть раз в день, готова была в любой момент лететь к нему на свидание и, по первому сигналу делать миньет в телефонной будке. Но больше всего раздражало, то что она никогда с ним не спорила и никогда ему ни в чём не отказывала.

Сегодня они сидели в кафе «Снег»: она всё время несла какую-то хуйню про свою подружку, которую кинул какой то пидарас и пила какую-то безалкогольную гадость; он, опять пил пиво и ждал когда ему станет достаточно гадко, чтобы послать эту красавицу на хуй. В глубине души он знал, что этого не сделает (он никогда так не делал), но за этот вечер он мысленно проиграл эту сцену уже, наверное, раз двадцать.

Провожать её он отказался, сославшись на зубную боль: он — «я, конечно же, тебя провожу, но, чёрт, что-то зуб болит, как бы не было воспаления». Она — «да я сама нормально доеду». И скорчив, напоследок, для приличия, болезненную гримасу, он шагнул к ближайшему ларьку за очередной бутылкой пива.

Вагон равномерно пошатывало, освещение было не очень сильным, поэтому рекламу с маленькими буквами прочитать было невозможно, а на противоположной стене вся реклама была именно такой — с мелкими малоразборчивыми каракулями. Он, вообще не понимал, какой кретин помещает такую рекламу в метро: её же никто не может прочитать. Кому охота наклоняться вперед и таращить банки в полутемном вагоне, чтобы разобрать адрес какой-нибудь отмороженной фирмы.

Пьяный чувак, наконец, утратил чувство равновесия, сполз по спинке сидения и чуть слышно засопел.

По диагонали от него, в дальнем углу хихикали две совсем юные девчушки. Наверное, возвращаются домой с, какой-нибудь пиздоватой дискотеки. Поезд чуть дёрнулся и замедлил ход. А родителям сказали, что были на дне рождения и что мальчики их проводят. У него самого была младшая сестра, примерно их возраста, и он прекрасно знал все её хитрости, хотя никогда и не «сдавал» её родителям.

Поезд пошёл ещё медленнее. Он подмигнул одной из девочек, и, увидев, как та быстро повернулась к подружке и что-то зашептала, перевёл взгляд на соседнее сидение.
Его занимал подросток, активно работающий челюстями, словно к Диролу или Орбиту он испытывал «неповторимую и устойчивую» ненависть. Шея у парнишки была такой, что казалось, она скручена из бельевых верёвок. Его чуть перекошенные плечи и худые сильные кулаки с расплющенными костяшками пальцев выдавали в нем боксера. Взгляд у парня был холодный, невыразительный, напоминающий взгляд продавца в дорогом магазине одежды. Таких сразу хочется послать на хуй, чтобы потом посмотреть как моча разрывает изнутри черепную коробку.

Электричка уже еле шла, за окном можно было различить фонари на стенках тоннеля.
У боксёра была большая спортивная сумка и он периодически наклонялся и проверял, до конца ли застёгнута молния. Наклон — взгляд вокруг — и снова напряжённая работа челюстей.

Внезапно в соседнем вагоне погас свет. Все кроме, уже сильно храпящего «товарища», повернулись к тёмному вагону, но разглядеть было ничего нельзя. Игорь заметил, что и в их вагоне свет стал явно тусклее, чем раньше. Из темноты раздался протяжный металлический скрежет. Это были не тормоза состава, за пятнадцать лет ежедневных поездок на метро, звук тормозов поезда Игорь узнавал безошибочно. Нет, тот звук короткий, агрессивный. А этот напоминал-напоминал… Звук был знакомым, но никак не шёл на память. Как будто между двумя листами жести пытаются протащить стальной трос.
Скрежет повторился. Игорь посмотрел на часы. Сколько они уже едут? Между какими станциями? По идее уже должен быть «Днепр», или может быть только «Арсенальная»?
И тут поезд совсем остановился. Без рывка, без скрипа тормозов, просто плавно замедлился и остановился.

Игорь встал и пошёл в сторону вагона, в котором погас свет. На встречу ему шли две девчушки: им, очевидно, страшно было сидеть возле тёмного окна. Приложив обе руки к стеклу и прислонив к ним голову, Игорь стал вглядываться в темноту. Постепенно глаза привыкли в темноте, и он стал различать некоторые детали внутри темного вагона. Вот поручень, возле крайнего сидения, он никелированный и поэтому поблёскивает. На ближней, левой двери он разглядел большой белый квадрат: должно быть наклейка с правилами пользования Метрополитеном. На втором диване, с краю сидел человек, его тёмный силуэт угадывался на фоне бежевой стены вагона. Игорь услышал за спиной шаги и обернулся: это был «боксёр». Он тоже прошёл в конец вагона и встал у Игоря за спиной.— Ну чё там, — бросил спортсмен и подбородком указал в сторону тёмного окна.— Ничего.— А чё не едем?

Игорь опять повернулся к стеклу и стал вглядываться в темноту. Он сумел рассмотреть ещё один силуэт: чуть дальше первого. На человеке была светлая куртка, и в чернильной темноте он выглядел бледным пятном. Игорь достал зажигалку и постучал ею по стеклу. Реакции из соседнего вагона не последовало.— Слышь, а который час? — «боксёр» говорил спокойно, но, скорее всего, это было напускное.

Состав стоял уже минут пять, а такие остановки в тоннеле для метрополитена были очень нетипичными. Что-то случилось. Это поняли уже все, за исключением, пожалуй, спящего пассажира, которому все было реально похуй.

Свет стал ещё тусклее. Часы Игоря показывали двенадцать двадцать пять. Это означало, что в тоннеле они провели уже тридцать пять минут, а ведь за это время не проехали ещё ни одной станции. Или проехали?

Игорь повернулся к спортсмену и показал ему циферблат часов.— Пойдём посмотрим, что в другом вагоне, — сказал он.— Пошли, — этому дебилу, явно хотелось казаться спокойнее, чем он был на самом деле.

Дойдя до противоположной стороны, они обнаружили, что предыдущий вагон пуст. Свет в нём также был очень тусклым, на полу валялись несколько обёрток от жевачки или конфет и одна из дверей была открыта.

Внезапно свет погас. Одновременно раздался звук открывающихся дверей.— Что за хуйня?- Игорь почувствовал, как парень со спортивной сумкой попятился. Когда он коснулся плеча Игоря, стало ясно, что «боксёр» дрожит.

«Так, судя по всему, две девчонки сидят сейчас слева, метрах в пяти-шести», — Игорю очень не хотелось, чтобы они расплакались, — «Их потом часа полтора не успокоишь».— Отойди, — попросил он «боксёра», — и, кстати, как тебя зовут?— Денис. А почему света нет?— Не знаю, Денис, пошли, найдём девчонок, — непонятно почему, но Игорь говорил шепотом, — алё-о, вы где?

Ответа не было. Игорь чиркнул зажигалкой, прикрыл рукой огонёк и двинулся вперед. Сзади он слышал дыхание Дениса, тот не отставал.
Там, где Игорь рассчитывал их увидеть никого не было. Противоположное сидение тоже пустовало: пьяный «вася» исчез бесследно. Они прошли дальше. Следующие два дивана оказались свободными, в свете зажигалки блестел коричневый кожезаменитель. Игорь убрал руку, и огонёк осветил дальний угол — никого. Последняя левая дверь была открыта, но что находилось за ней разглядеть было невозможно. Да и что там было разглядывать, стену тоннеля, увитую кабелями? Или может гигантских бесшумных крыс? Игорь улыбнулся, но при мысли о крысах он почувствовал как сами собой напрягаются мышцы.— Где они?- дрожащим голосом произнёс, ещё недавно беспечный и самоуверенный долбоеб-спортсмен, — мы же не слышали, как они выходили, ведь было же тихо.— Приехали, — выдохнул Игорь.

Дениса он не видел, поэтому говорил в том направлении, где по его предположению тот стоял.— Не знаю, надо, наверное, на станцию позвонить, тут рация где-то есть.
Из-за того, что не было света, вернее из-за того, что мозг Игоря был занят поиском причины его отключения, он совсем забыл, что в каждом вагоне есть устройство экстренной связи с машинистом.— Правильно, мать его, только это не рация, а- хотя какая, блядь, разница.

Опять щёлкнула зажигалка. Где же оно: справа или слева? Когда Игорь ехал на работу или с работы, и от нечего делать разглядывал вагон, эта прямоугольная поебень всегда оказывалась перед ним, а сейчас, когда она нужна, её почему-то найти было трудно.— Вот она, — Денис показывал пальцем на стену вагона возле открытой двери.— Точно, давай нажимай.— А чё говорить?— Скажешь, что третий вагон захвачен инопланетянами и, что они требуют, сто килограммов героина, а иначе отрежут тебе яйца и выебут в жопу.
Лицо Дениса Игорь не видел, но понял, что челюсть у него медленно пошла вниз.— Шучу, дурак, спроси, какого хуя свет погас, и почему стоим.Денис нажал кнопку и наклонился вперёд: — Ало, вы меня слышите?Ответа не последовало.— Ало! Это мы. Мы в третьем вагоне, здесь темно. Ало!!!

По тоннелю пошло эхо. Денис продолжал и продолжал вызывать машиниста. Игорь положил ему руку на плечо: — Успокойся, там никого нет.
Затем Игорь плюхнулся на противоположное сидение и начал искать в кармане сигареты. Ситуация всё ещё не казалась ему опасной. Объяснение он уже придумал и теперь, представлял, как завтра будет рассказывать друзьям об ахуенном приключении. Скорее всего, он просто задремал, за это время поезд проехал «Арсенальную», на которой и вышли девочки и пьяный. Затем, что-то случилось с электричеством и поезд встал так и не доехав до «Днепра». Поэтому не работает связь, поэтому и открылась дверь: это же аварийное открытие. Сейчас он спросит у Дениса, на какой станции вышли девочки.— Слышишь, Денис?- он сказал это довольно громко и услышал лёгкое эхо, — ты где?Ответа не было. Игорь достал зубами из пачки сигарету и крутанул колёсико зажигалки. Она не зажглась. Руки начали дрожать. Он попробовал ещё раз. Огня не было. Зажигалка заработала с четвёртой попытки.

Игорь сощурился и посмотрел туда, где должен был находиться боксёр, но вместо Дениса на него смотрело лицо с рекламного плаката. Только теперь Игорю стало страшно.
В вагоне внезапно вспыхнул свет. В глаза вонзились тысячи маленьких иголок, Игорь зажмурился. Когда он открыл глаза, поезд уже ехал. Странно, но он даже не заметил, как состав тронулся: то ли это произошло, очень плавно, то ли Игорь был отвлечён глазной болью, но факт в том, что электричка, хотя и медленно, двигалась по тоннелю.
В висках застучало. Он почувствовал, как перехватывает дыхание. Нет, волноваться нельзя. Ведь он всегда считал себя человеком спокойным, не надо нервничать и сейчас. Ничего ведь страшного не произошло. Он едет в метро (один!!!), сейчас они выедут на открытую станцию и он сойдёт, там есть ночной ларёк (а может уже и нет!!!) и он купит ещё пива или лучше водки! И вообще, всё это — какая то нездоровая хуйня. Может он наглотался кислоты и забыл об этом? (чушь!) Или может он спит? Сколько раз Игорь читал, как главный герой в страшной книге задает себе подобные вопросы: «А может я сплю?», «А не схожу ли я с -». И вот теперь он вынужден задавать эти вопросы себе. Смешно, бля, ничего не скажешь!

Наконец ему удалось взять себя в руки и подчинить свои мысли хоть какой-то логике. Первое — его рассудок в полном порядке; второе — он один едет в вагоне метро из которого посреди тоннеля бесшумно исчезли все люди. Вывод: нужно валить отсюда при первой возможности.

Впереди, через окна первых вагонов стал пробиваться свет, самый обыкновенный дневной свет.«Ага, значит всё таки Днепр», — Игорь подошёл к выходу, — «выходит я был прав!».И вдруг он почувствовал, как откуда-то из живота в нём поднимается волна горячего, тошнотворного ужаса: на улице был день! Белый день!

Часы показывали 00: 56. У Игоря начали слабеть мускулы ног, и он опёрся рукой о стекло раздвижных дверей. Поезд, по-прежнему, шёл очень медленно и без рывков.
Мозг, очевидно, включил какой-то защитный механизм и мысли стали вязнуть в густой патоке страха. Игорь просто стоял, прислонившись к дверям, и ждал, когда они выедут из тоннеля, и он сможет увидеть реку. Ему было просто необходимо убедиться, что Днепр — на месте.

Поезд медленно пошёл вдоль перрона станции Днепр на мост к Гидропарку. Рот Игоря был открыт, а глаза казалось сейчас выскочат из орбит. Он уже не боялся. Он просто не мог бояться, он был почти парализован увиденным. За окном вагона проплывал фантастический зимний пейзаж. Каменная набережная была покрыта слоем серого, прочного льда. Восьмиполосная дорога вдоль реки, ведущая в сторону Обухова лежала в нетронутом белом великолепии: она была пушистой и ласковой и, казалось, не имела ничего общего с тем осенним чёрно-серым чудовищем, изъеденным рытвинами, которое находилось здесь ещё 3 часа назад. Наконец в поле зрения появилась река. Сколько видел глаз — она была покрыта льдом, толстым прочным ледяным панцирем. Нигде не было видно проталин, только ровная белая поверхность: без трещин, без изломов — словно озеро. А на деревьях не было листьев.

Владимирская горка, открывала взгляду безмолвный, мёртвый зимний лес. Ветви, покрытые изморозью, и неестественная прозрачность, которая словно обнажает лес, издевается над ним, но тем самым придаёт ему ту незабываемую болезненную красоту, заставляя многих называть его «серебряным».Было пасмурно, небо застилал ровный, густой слой облаков. Однако воздух был на удивление чистым и прозрачным.
По льду, у самого берега Гидропарка шли люди. Игорь, машинально присел и снял шапку, теперь в окно выглядывали только его расширенные от удивления глаза.

Их было шестеро и это были солдаты (по крайней мере, так Игорю показалось сначала). Когда поезд подошёл поближе, и он смог лучше разглядеть их, то понял, что если это и солдаты, то какой-то чужой армии. Они были одеты в тёмно-серые короткие куртки и такого же цвета брюки. Головы их были облачены в странной формы шлемы: они полностью закрывали затылок и верхнюю часть головы, а на месте лица находилось забрало наподобие горизонтальных штор-жалюзи. В руках у «солдат» было оружие (это он знал наверняка), но такое, какого он не видел даже в фильмах: оно было прикреплено к правому предплечью и было похожим на шестиствольный пулемет «Вулкан» из которого Шварценеггер любил писдячить в кино по разного рода сволочи.

С приближением поезда они замедлили шаг, но не остановились. И хотя до них было метров сто, у Игоря почему-то появилась уверенность, что его заметили. Он присел ещё ниже, развернулся спиной к дверям и сел на пол вагона.

«Что происходит?»- эта мысль с безжалостностью отбойного молотка вклинивалась в его рассудок. «Что происходит?»- он уже не обращал внимание на то, что за стенами вагона полной грудью дышала зима, на то, что поезд шел без остановок, что часы показывали пять минут второго ночи. Город был пуст и неподвижен. Не дымили трубы ТЭЦ, не было машин, все дороги были засыпаны девственно чистым снегом, звенела оглушительная тишина…
Ему, почему-то, вспомнилась Вика. Какой ослепительно желанной и по-человечески родной казалась она ему сейчас. Он представил её такой, какой видел в последний раз: в янтарном осеннем пальто с распущенными волосами и неизменной улыбкой. Почему он так плохо относился к ней?

Игорь со всей силы сжал кулаки и поднялся. Поезд уже проехал Левобережную и сворачивал в сторону от основной линии. «В депо?» — эта мысль вызвала у него искреннее удивление. Поезд проплывал мимо старой заводской стены, с обвалившейся штукатуркой и налётом сажи. Вдалеке уже виднелись огромные ангары для составов метро.
Сугробы здесь были явно выше чем на набережной, и он подумал, что, их защищает от ветра заводская стена. На стояночной площадке, перед рядом ангаров, стояло около десятка занесённых снегом поездов. Если верить своим ощущениям, то снег должен был идти непрерывно дня три не меньше. Следов нигде не было видно, а это могло означать только одно: здесь уже три дня никто не ходил.Поезд втиснулся между двумя запорошенными составами и дёрнувшись замер. Во всех вагонах с шипением открылись двери.

Первое, что поражало, это тишина. Абсолютная, не нарушаемая ни отдалённым шумом, ни птичьими голосами, ни хрустом снега. Ледяная тишина.
Игорь спрыгнул на снег и пошёл между вагонами. День был пасмурным, и в этом узком пространстве было почти темно. Когда он подошёл к краю последнего вагона, ему показалось, что он услышал голоса, но, скорее всего, ему это померещилось.

Он остановился, изо рта валил пар, а спина покрылась неприятным липким потом. Снег был очень глубоким и, чтобы сделать шаг, приходилось поднимать ногу очень высоко. Игорь прищурился и посмотрел вокруг. Впереди и слева возвышалось массивное здание какого-то завода, вправо от него уходил довольно высокий бетонный забор. Над теми местами, где пролегали рельсы в заборе было прорезано несколько огромных ворот, достаточно широких, чтобы пропустить поезд. В одни из таких ворот входили люди.
Они были точь-в-точь как те, что шли по льду реки. Забрала их шлемов были открыты. Игорь хоть и издалека мог видеть их лица. И это были не люди — точнее не совсем люди. Их кожа была неестественного молочно-белого цвета, а лица покрывала точно такие же абсолютно белые бороды.Игорь помахал им рукой. Он чувствовал, как напряжена каждая мышца его тела. Он был готов, бежать, кричать, был готов на всё лишь бы этот кошмар кончился.

Двое из «солдат» отделились от общей группы и начали заходить левее. Те, что шли прямо на него, начали растягиваться цепью. Ружья они держали наперевес. Игорь ещё раз помахал рукой и попытался улыбнуться. От группы отделились ещё двое и стали забирать вправо. Внезапно один из них вскинул ружьё и Игорь увидел крохотную синюю вспышку. Одновременно он почувствовал колыхание горячего воздуха слева от себя. Сзади послышался звонкий металлический удар. Ещё один из центральной группы присел и начал прицеливаться…

Внезапно Игорь понял, что это не солдаты. Он вдруг понял, что чувствует быстроногая антилопа, когда видит, что ей не уйти от ревущего автомобиля и людей с ружьями в нём. Он с ужасом осознал, кто они и зачем пришли сюда. И тогда отвратительный, животный крик, раздирая грудь, вырвался в холодное январское небо. В этот момент, что-то сильно обожгло его лёгкие, как будто он вдохнул пламя. Одна из снежинок начала быстро расти в его глазах, всё больше и больше… Пока не заполнила весь мир.
Это были охотники.

тут

in motion

reflection of faith

in focus

Мустанг: Это ты?

“Нам могут даже предложить и закурить:«Ах, — вспомнят, — вы ведь долго не курили!Да вы еще не начинали жить!…» -Ну а потом предложат: или — или.»/песня Бродского. к\ф «Интервенция»муз. С Слонимского сл. В.С. Высоцкого /

Ты давно стал таким? Таким, как сейчас? Ты всегда был таким сильным и уверенным в себе? Или тебе помогли? Вспомни себя…
Я иногда вспоминаю, как и почему я стал тем, кто я. А ведь когда-то был наивным, даже радовался купленному мороженому или соку — ведь покупалось не с будуна, а как праздник! Бля, вот было время — не было мудаков вокруг, всё было ясно и понятно, как в кино про Чапаева. Этих пиздить, эти наши! Всё было просто и легко…
Когда же ты стал слабее, чем тогда, в детстве? Когда ты стал бояться своих чувств? Что, не любишь вспоминать про это? А может, боишься воспоминаний, потому что стал слишком сентиментальным по пьянке — ведь иначе ты ничего не вспоминаешь? Больно вспомнить? Иногда слёзы наворачиваются — с тобой тогда обошлись слишком жестоко или наоборот, тогда было намного лучше? А? Да и сейчас часто кидают, наёбывают, врут в лицо, пиздят за твой спиной? Поэтому решил быть таким же, чтобы легче жилось? Придавить в себе «ненужные», на взгляд быдла, качества?
Конечно, пришлось быть таким как все — иначе не выжить, скажешь ты. Это понятно, только задумайся — сколько в тебе осталось от тебя? Ты живешь, как тебя приспособили и не оставляешь времени для себя — всегда что-то нужно делать, куда-то бежать. Куда исчезла твоя искренность, доброта, вера в людей? Или ты никому не хочешь показаться «слабым»? Хуйня, скажу я тебе! Быть добрым и искренним человеком, верным и честным другом, и не бояться это всем показывать — вот для этого действительно нужна сила характера! А отпиздить втроем пьяного мужика — это удел недоносков, которые потом напишут об этом на пол-интернета, с трудом набирая русские слова в ворде, пытаясь заслужить «ситивое увоженийе настоясчих падонкафф!». А потом по очереди выебали в ноль пьяную девку, которая даже не проснулась и не поняла, что это там тычецо вялым отростком в бедро? Хули, зато есть о чём рассказывать…
Так не ссцы — верни себе те качества, которые в тебе старательно и упорно пытаются задавить всякие мудаки и сачки! Они боятся, что ты станешь сильным, независимым и выделишься из их серой массы. Есть люди, которые будут тебя уважать и в любой ситуации скажут кому угодно: «Это мой друг, идите все нахуй!». Обернись назад, вспомни себя…

отсюда.

я хочу ощутить реальность .

снова .

В. Пелевин. Поколение "П"

Homo Zapiens

Планшетка смотрелась на столе как танк на центральной площади маленького европейского городка. Стоявшая рядом закрытая бутылка «Johnny Walker» напоминала ратушу. Соответственно красненькое, которое Татарский допивал, тоже мыслилось в этом ряду. Его вместилище – узкая длинная бутылка – походило на готический собор, занятый под горком партии, а пустота внутри этой бутылки напоминала об идеологической исчерпанности коммунизма, бессмысленности исторических кровопролитий и общем кризисе русской идеи. Припав к горлышку, Татарский допил остаток вина и швырнул пустую бутылку в корзину для бумаг. «Бархатная революция», – подумал он.Он сидел за столом в майке с надписью «Rage against the machine» и дочитывал инструкцию к планшетке. Гелевая ручка, которую он купил возле метро, без усилий встала в паз, и он закрепил ее винтом. Она была подвешена на слабой пружине, которая должна была прижимать ее к бумаге. Бумага – целая стопка – уже лежала под планшеткой; можно было начинать.Оглядев комнату, он положил было руки на планшетку, но вдруг нервно встал, прошелся по комнате взад-вперед и зашторил окна. Подумав еще немного, он зажег свечу над столом. Дальнейшие приготовления были бы просто смешными. Смешными, в сущности, были и последние.Сев за стол, он положил руки на планшетку. «Так, – подумал он, – а теперь что? Надо что-то вслух говорить или нет?»– Вызывается дух Че Гевары. Вызывается дух Че Гевары, – сказал он и сразу же подумал, что надо не просто вызывать дух, а задать ему какой-нибудь вопрос. – Я хотел бы узнать… ну, скажем, что-нибудь новое про рекламу, чего не было у Эла Райса и товарища Огилви, – сказал он. – Чтоб больше всех понимать.В ту же секунду планшетка эпилептически задергалась под его ладонями, и вставленная в паз ручка вывела в верхней части листа крупные печатные буквы:

ИДЕНТИАЛИЗМ КАК ВЫСШАЯ СТАДИЯ ДУАЛИЗМА

Татарский отдернул руки и несколько секунд испуганно смотрел на надпись. Потом он положил руки назад, и планшетка пришла в движение опять, только буквы из-под ручки стали появляться мелкие и аккуратные:

Первоначально эти мысли предназначались для журнала кубинских вооруженных сил «Oliva Verde». Но глупо было бы настаивать на мелких подробностях такого рода теперь, когда мы точно знаем, что весь план существования, где выходят журналы и действуют вооруженные силы, есть просто последовательность моментов осознания, объединенных единственно тем, что в каждый новый момент присутствует понятие о предыдущих. Хоть с безначального времени эта последовательность непрерывна, само осознание не осознает себя никогда. Поэтому состояние человека в жизни плачевно.Но великий борец за освобождение человечества Сиддхартха Гаутама во многих своих работах указывал, что главной причиной плачевного состояния человека в жизни является прежде всего само представление о существовании человека, жизни и состояния плачевности, то есть дуализм, заставляющий делить на субъект и объект то, чего на самом деле никогда не было и не будет.

Татарский вытянул исписанный лист, положил руки на планшетку, и она затряслась опять:
Сиддхартха Гаутама сумел донести эту простую истину до многих людей, потому что в его времена их чувства были простыми и сильными, а их внутренний мир – ясным и незамутненным. Одно услышанное слово могло полностью изменить всю жизнь человека и мгновенно перевести его на другой берег, к ничем не стесненной свободе. Но с тех пор прошли многие века. Сейчас слова Будды доступны всем, а спасение находит не многих. Это, без сомнения, связано с новой культурной ситуацией, которую древние тексты всех религий называли грядущим «темным веком».Соратники!Этот темный век уже наступил. И связано это прежде всего с той ролью, которую в жизни человека стали играть так называемые визуально-психические генераторы, или объекты второго рода.Говоря о том, что дуализм вызван условным делением мира на субъект и объекты, Будда имел в виду субъектно-объектное деление номер один. Главной отличительной чертой темного века является то, что определяющее влияние на жизнь человека оказывает субъектно-объектное деление номер два, которого во времена Будды просто не существовало.Чтобы объяснить, что подразумевается под объектами номер один и объектами номер два, приведем простой пример – телевизор. Когда телевизор выключен, он является объектом номер один. Это просто ящик со стеклянной стенкой, на который мы вольны смотреть или нет. Когда взгляд человека падает на темный экран, движение его глаз управляется исключительно внутренними нервными импульсами или происходящим в его сознании психическим процессом. Например, человек может заметить, что экран засижен мухами. Или решить, что хорошо бы купить телевизор в два раза больше. Или подумать, что его хорошо было бы переставить в другой угол. Неработающий телевизор ничем не отличается от предметов, с которыми люди имели дело во времена Будды, будь то камень, роса на стебле травы или стрела с раздвоенным наконечником – словом, все то, что Будда приводил в пример в своих беседах.Но когда телевизор включают, он преобразуется из объекта номер один в объект номер два. Он становится феноменом совершенно иной природы. И хоть смотрящий на экран не замечает привычной метаморфозы, она грандиозна. Для зрителя телевизор исчезает как материальный объект, обладающий весом, размерами и другими физическими качествами. Вместо этого у зрителя возникает ощущение присутствия в другом пространстве, хорошо знакомое всем собравшимся.

Татарский огляделся, словно ожидая увидеть вокруг себя этих собравшихся. Никого, конечно, не обнаружилось. Вынув из-под планшетки очередной исписанный лист, он прикинул, надолго ли хватит бумаги, и вернул ладони на деревянную полочку.

Соратники!Вопрос заключается только в том, кто именно присутствует. Можно ли сказать, что это сам зритель? Повторим вопрос, так как он очень важен, – можно ли сказать, что телевизор смотрит тот человек, который его смотрит?Мы утверждаем, что нет. И вот почему. Когда человек разглядывал выключенный телевизор, движение его глаз и поток его внимания управлялись его собственными волевыми импульсами, пусть даже хаотичными. Темный экран без всякого изображения не оказывал на них никакого влияния или оказывал, но только как фон.Включенный телевизор практически никогда не передает статичный вид с одной неподвижной камеры, поэтому изображение на нем не является фоном. Напротив, это изображение интенсивно меняется. Каждые несколько секунд происходит либо смена кадра, либо наплыв на какой-либо предмет, либо переключение на другую камеру – изображение непрерывно модифицируется оператором и стоящим за ним режиссером. Такое изменение изображения называется техномодификацией.Здесь мы просим быть очень внимательными, так как следующее положение достаточно сложно понять, хотя суть его очень проста. Кроме того, может возникнуть чувство, что речь идет о чем-то несущественном. Берем на себя смелость заметить, что речь идет о самом существенном психическом феномене конца второго тысячелетия.Смене изображения на экране в результате различных техномодификаций можно поставить в соответствие условный психический процесс, который заставил бы наблюдателя переключать внимание с одного события на другое и выделять наиболее интересное из происходящего, то есть управлять своим вниманием так, как это делает за него съемочная группа. Возникает виртуальный субъект этого психического процесса, который на время телепередачи существует вместо человека, входя в его сознание как рука в резиновую перчатку.Это похоже на состояние одержимости духом; разница заключается в том, что этот дух не существует, а существуют только симптомы одержимости. Этот дух условен, но в тот момент, когда телезритель доверяет съемочной группе произвольно перенаправлять свое внимание с объекта на объект, он как бы становится этим духом, а дух, которого на самом деле нет, овладевает им и миллионами других телезрителей.Происходящее уместно назвать опытом коллективного небытия, поскольку виртуальный субъект, замещающий собственное сознание зрителя, не существует абсолютно – он всего лишь эффект, возникающий в результате коллективных усилий монтажеров, операторов и режиссера. С другой стороны, для человека, смотрящего телевизор, ничего реальнее этого виртуального субъекта нет.Больше того. Лабсанг Сучонг из монастыря Пу Эр полагает, что в случае, если некоторую программу – например, футбольный матч – будет одновременно смотреть более четырех пятых населения Земли, этот виртуальный эффект окажется способен вытеснить из совокупного сознания людей коллективное кармическое видение человеческого плана существования, последствия чего могут быть непредсказуемыми (вполне вероятно, что в дополнение к аду расплавленного металла, аду деревьев-ножей и т.д. возникнет новый ад – вечного футбольного чемпионата). Но его расчеты не проверены, и в любом случае это дело будущего. Нас же интересуют не пугающие перспективы завтрашнего дня, а не менее пугающая реальность сегодняшнего.Подведем первый итог. Объекту номер два, то есть включенному телевизору, соответствует субъект номер два, то есть виртуальный зритель, который управлял бы своим вниманием так же, как это делает монтажно-режиссерская группа. Чувства и мысли, выделение адреналина и других гормонов в организме зрителя диктуются внешним оператором и обусловлены чужим расчетом. И конечно, субъект номер один не замечает момента, когда он вытесняется субъектом номер два, так как после вытеснения это уже некому заметить – субъект номер два нереален.Но он не просто нереален (это слово, в сущности, приложимо ко всему в человеческом мире). Нет слов, чтобы описать степень его нереальности. Это нагромождение одного несуществования на другое, воздушный замок, фундаментом которого служит пропасть. Может возникнуть вопрос – зачем барахтаться в этих несуществованиях, измеряя степень их нереальности? Но эта разница между субъектами первого и второго рода очень важна.Субъект номер один верит, что реальность – это материальный мир. А субъект номер два верит, что реальность – это материальный мир, который показывают по телевизору.Будучи продуктом ложного субъектно-объектного деления, субъект номер один иллюзорен. Но у хаотического движения его мыслей и настроений, во всяком случае, есть зритель – метафорически можно сказать, что субъект номер один постоянно смотрит телепередачу про самого себя, постепенно забывая, что он зритель, и отождествляясь с передачей.С этой точки зрения субъект номер два – нечто совершенно невероятное и неописуемое. Это телепередача, которая смотрит другую телепередачу. В этом процессе участвуют эмоции и мысли, но начисто отсутствует тот, в чьем сознании они возникают.Быстрое переключение телевизора с одной программы на другую, к которому прибегают, чтобы не смотреть рекламу, называется zapping. Буржуазная мысль довольно подробно исследовала психическое состояние человека, предающегося заппингу, и соответствующий тип мышления, который постепенно становится базисным в современном мире. Но тот тип заппинга, который рассматривался исследователями этого феномена, соответствует переключению программ самим телезрителем.Переключение телезрителя, которым управляют режиссер и оператор (то есть принудительное индуцирование субъекта номер два в результате техномодификаций), – это другой тип заппинга, насильственный, работы по изучению которого практически закрыты во всех странах, кроме Бутана, где телевидение запрещено. Но принудительный заппинг, при котором телевизор превращается в пульт дистанционного управления телезрителем, является не просто одним из методов организации видеоряда, а основой телевещания, главным способом воздействия рекламно-информационного поля на сознание. Поэтому субъект второго рода будет в дальнейшем обозначаться как Homo Zapiens, или ХЗ.Повторим этот чрезвычайно важный вывод: подобно тому как телезритель, не желая смотреть рекламный блок, переключает телевизор, мгновенные и непредсказуемые техномодификации изображения переключают самого телезрителя. Переходя в состояние Homo Zapiens, он сам становится телепередачей, которой управляют дистанционно. И в этом состоянии он проводит значительную часть своей жизни.Соратники! Положение современного человека не просто плачевно – оно, можно сказать, отсутствует, потому что человека почти нет. Не существует ничего, на что можно было бы указать, сказав: «Вот, это и есть Homo Zapiens». ХЗ – это просто остаточное свечение люминофора уснувшей души; это фильм про съемки другого фильма, показанный по телевизору в пустом доме.Закономерно возникает вопрос – почему современный человек оказался в такой ситуации? Кто пытается заменить и так заблудившегося Homo Sapiens на кубометр пустоты в состоянии ХЗ?Ответ, разумеется, ясен – никто. Но не будем замыкаться на горьком абсурде ситуации. Для того чтобы понять ее глубже, вспомним, что главной причиной существования телевидения является его рекламная функция, связанная с движением денег. Поэтому нам придется обратиться к направлению человеческой мысли, известному как экономика.Экономикой называется псевдонаука, рассматривающая иллюзорные отношения субъектов первого и второго рода в связи с галлюцинаторным процессом их воображаемого обогащения.С точки зрения этой дисциплины каждый человек является клеткой организма, который экономисты древности называли маммоной. В учебных материалах фронта полного и окончательного освобождения его называют просто ORANUS (по-русски – «ротожопа»). Это больше отвечает его реальной природе и оставляет меньше места для мистических спекуляций. Каждая из этих клеток, то есть человек, взятый в своем экономическом качестве, обладает своеобразной социально-психической мембраной, позволяющей пропускать деньги (играющие в организме орануса роль крови или лимфы) внутрь и наружу. С точки зрения экономики задача каждой из клеток маммоны – пропустить как можно больше денег внутрь мембраны и выпустить как можно меньше наружу.Но императив существования орануса как целого требует, чтобы его клеточная структура омывалась постоянно нарастающим потоком денег. Поэтому оранус в процессе своей эволюции (а он находится на стадии развития, близкой к уровню моллюска) развивает подобие простейшей нервной системы, так называемую «медиа», основой которой является телевидение. Эта нервная система рассылает по его виртуальному организму нервные воздействия, управляющие деятельностью клеток-монад.Существует три вида этих воздействий. Они называются оральным, анальным и вытесняющим вау-импульсами (от коммерческого междометия «wow!»).Оральный вау-импульс заставляет клетку поглощать деньги, чтобы уничтожить страдание от конфликта между образом себя и образом идеального «сверх-я», создаваемого рекламой. Заметим, что дело не в вещах, которые можно купить за деньги, чтобы воплотить это идеальное «я», – дело в самих деньгах. Действительно, многие миллионеры ходят в рванье и ездят на дешевых машинах – но, чтобы позволить себе это, надо быть миллионером. Нищий в такой ситуации невыразимо страдал бы от когнитивного диссонанса, поэтому многие бедные люди стремятся дорого и хорошо одеться на последние деньги.Анальный вау-импульс заставляет клетку выделять деньги, чтобы испытать наслаждение при совпадении упомянутых выше образов.Поскольку два описанных действия – поглощение денег и их выделение – противоречат друг другу, анальный вау-импульс действует в скрытой форме, и человек всерьез считает, что удовольствие связано не с самим актом траты денег, а с обладанием тем или иным предметом. Хотя очевидно, что, например, часы за пятьдесят тысяч долларов как физический объект не способны доставить человеку большее удовольствие, чем часы за пятьдесят, – все дело в сумме денег.Оральный и анальный вау-импульсы названы так по аналогии со сфинкторными функциями, хотя их вернее было бы соотнести со вдохом и выдохом: чувство, вызываемое ими, похоже на своего рода психическое удушье или, наоборот, гипервентиляцию. Наибольшей интенсивности орально-анальное раздражение достигает за игорным столом в казино или во время спекуляций на фондовой бирже, хотя способы вау-стимуляции могут быть любыми.Вытесняющий импульс подавляет и вытесняет из сознания человека все психические процессы, которые могут помешать полному отождествлению с клеткой орануса. Он возникает, когда в психическом раздражителе отсутствуют орально-анальные составляющие. Вытесняющий импульс – это глушилка-jammer, который забивает передачу нежелательной радиостанции, генерируя интенсивные помехи. Его действие великолепно выражено в пословицах «Money talks, bullshit walks»[16] и «If you are so clever show me your money»[17]. Без этого воздействия оранус не мог бы заставить людей выполнять роль своих клеток. Под действием вытесняющего импульса, блокирующего все тонкие психические процессы, не связанные прямо с движением денег, мир начинает восприниматься исключительно как воплощение орануса. Это приводит к устрашающему результату. Вот как описал свои видения один брокер с Лондонской биржи недвижимости: «Мир – это место, где бизнес встречает деньги».

Не будет преувеличением сказать, что это психическое состояние широко распространено. Все, чем занимаются современная экономика, социология и культурология, – это, в сущности, описание обменных и соматических процессов в оранусе.По природе оранус – примитивный виртуальный организм паразитического типа. Но его особенность заключается в том, что он не присасывается к какому-то одному организму-донору, а делает другие организмы своими клетками. Каждая его клетка – это человеческое существо с безграничными возможностями и природным правом на свободу. Парадокс заключается в том, что оранус как организм эволюционно стоит гораздо ниже, чем любая из его клеток. Ему недоступно ни абстрактное мышление, ни даже саморефлексия. Можно сказать, что знаменитый глаз в треугольнике, изображенный на купюре достоинством в доллар, на самом деле ничего не видит. Он просто намалеван на поверхности пирамиды художником из города Одессы, и все. Поэтому, чтобы не смущать склонных к шизофрении конспирологов, правильнее было бы закрыть его черной повязкой…
Татарскому в голову пришла внезапная мысль. Он отпустил планшетку, схватил карандаш, которым протыкал пробку красненького, и еле различимой скорописью настрочил в углу листа:

1) Клип для очков «Ray-ban»: освобождение дуче, конец – крупный план Отто Скорцени, на глазной повязке надпись «Ray-ban». 2) Не забыть – рекл. клип/фотоплакат для «Sony Black Trinitron». Статуя Свободы. В ее руке вместо факела – сверкающая трубка телевизора.Подумав, Татарский заменил «Sony» на «Panasonic» и дописал: «а вместо книги – программа телепередач». Потом он с легким чувством стыда вернул ладони обратно на планшетку. Та сохраняла оскорбленную неподвижность. Татарский подождал с минуту. Ничего не происходило. Все-таки профессионал в нем был сильнее романтика, и за это приходилось платить.В голову ему пришла новая идея. Он снова схватил карандаш и дописал под первой надписью:

Рекл. клип/фотоплакат для «Sony Black Trinitron». Рукава кителя крупным планом. Пальцы ломают «Герцеговину Флор» и шарят по столу. Голос:– Ви не видылы маю трубку, таварыщ Горький?– Я ее выбросил, товарищ Сталин.– А пачэму?– Потому, товарищ Сталин, что у вождя мирового пролетариата может быть только трубка «Тринитрон-плюс»!(Возм. вариант: «Мацусита» – мониторы «ViewSonic». ) Подумать.Кладя руки обратно на планшетку, Татарский был почти уверен, что ничего больше не произойдет и дух не простит предательства. Но как только его пальцы легли на прохладную деревянную поверхность, планшетка стронулась с места:

У орануса нет ни ушей, ни носа, ни глаз, ни ума. И он, конечно же, вовсе не является воплощением зла или исчадием ада, как утверждают многие представители религиозного бизнеса. Сам по себе он ничего не желает, так как просто не способен желать отвлеченного. Это бессмысленный полип, лишенный эмоций или намерений, который глотает и выбрасывает пустоту. При этом каждая из его клеток потенциально способна осознать, что она вовсе не клетка орануса, а наоборот, оранус – всего лишь один из ничтожных объектов ее ума. Именно для блокирования этой возможности оранусу и требуется вытесняющий импульс.Раньше у орануса была только вегетативная нервная система; появление электронных СМИ означает, что в процессе эволюции он выработал центральную. Главным нервным окончанием орануса, достигающим каждого человека, в наши дни является телевизор. Мы уже говорили о том, как сознание телезрителя замещается сознанием виртуального Homo Zapiens. Теперь рассмотрим механизм воздействия трех вау-импульсов.Человек в нормальном состоянии теоретически способен отслеживать вау-импульсы и противостоять им. Но бессознательно слитый с телепередачей Homo Zapiens – это уже не личность, а просто состояние. Субъект номер два не способен на анализ происходящего, точно также, как на это не способна магнитофонная запись петушиного крика. Даже возникающая иллюзия критической оценки происходящего на экране является частью индуцированного психического процесса.Через каждые несколько минут в телепередаче – то есть в сознании субъекта номер два – происходит демонстрация блока рекламных клипов, каждый из которых является сложной и продуманной комбинацией анальных, оральных и вытесняющих вау-импульсов, резонирующих с различными культурными слоями психики.Если провести грубую аналогию с физическими процессами, получится, что пациента сначала усыпляют (вытеснение субъекта номер один субъектом номер два), а потом проводят ускоренный сеанс гипноза, закрепляя память о всех его этапах условно-рефлекторной связью.В какой-то момент субъект номер два выключает телевизор и снова становится субъектом номер один, то есть обычным человеком. После этого он уже не получает трех вау-импульсов прямо. Но возникает эффект, похожий на остаточную намагниченность. Ум начинает вырабатывать те же воздействия сам. Они возникают спонтанно и подобны фону, на котором появляются все остальные мысли. Если субъект в состоянии ХЗ подвержен действию трех вау-импульсов, то при возвращении в нормальное состояние он подвергается действию трех вау-факторов, которые автоматически генерируются его умом.Постоянное и регулярное попадание человека в состояние ХЗ и облучение вытесняющим вау-импульсом приводит к тому, что в сознании возникает своеобразный фильтр, который позволяет поглощать только ту информацию, которая насыщена орально-анальным вау-содержанием. Поэтому у человека не возникает даже возможности задаться вопросом о своей настоящей природе.Но что такое его настоящая природа?В силу ряда обстоятельств, на которых у нас нет места останавливаться, каждый может ответить на этот вопрос только сам. Каким бы жалким ни было состояние обычного человека, возможность найти ответ у него все-таки есть. Что касается субъекта номер два, то этой возможности для него нет, поскольку нет его самого. Тем не менее (а возможно, именно поэтому) медиа-система орануса, которая рассылает по информационному пространству три вау-импульса, ставит перед ХЗ вопрос о самоидентификации.И здесь начинается самое интересное и парадоксальное. Поскольку никакой внутренней природы у субъекта номер два нет, единственная возможность ответа для него – определить себя через комбинацию показываемых по телевизору материальных предметов, которые заведомо не являются ни им, ни его составной частью. Это напоминает апофатическое богословие, где Бог определяется через то, что не есть он, только здесь мы имеем дело с апофатической антропологией.Для субъекта номер два ответна вопрос «Что есть я?» может звучать только так: «Я – тот, кто ездит на такой-то машине, живет в таком-то доме, носит такую-то одежду». Самоидентификация возможна только через составление списка потребляемых продуктов, а трансформация – только через его изменение. Поэтому большинство рекламируемых объектов связываются с определенным типом личности, чертой характера, наклонностью или свойством. В результате возникает вполне убедительная комбинация этих свойств, наклонностей и черт, которая способна производить впечатление реальной личности. Число возможных комбинаций практически не ограничено, возможность выбора – тоже. Реклама формулирует это так: «Я спокойный и уверенный в себе человек, поэтому я покупаю красные тапочки». Субъект второго рода, желающий добавить в свою коллекцию свойств спокойствие и уверенность в себе, достигает этого, запоминая, что надо приобрести красные тапочки, что и осуществляется под действием анального вау-фактора. В классическом случае орально-анальная стимуляция закольцовывается, как в известном примере с кусающей себя за хвост змеей: миллион долларов нужен, чтобы купить дом в дорогом районе, дом нужен, чтобы было где ходить в красных тапочках, а красные тапочки нужны, чтобы обрести спокойствие и уверенность в себе, позволяющие заработать миллион долларов, чтобы купить дом, по которому можно будет ходить в красных тапочках, обретая при этом спокойствие и уверенность.Когда орально-анальная стимуляция замыкается, можно считать, что цель рекламной магии достигнута: возникает иллюзорная структура, у которой нет центра, хотя все предметы и свойства соотносятся через фикцию этого центра, называемую identity[18].Identity – это субъект второго рода на такой стадии развития, когда он способен существовать самостоятельно, без постоянной активации тремя вау-импульсами, а только под действием трех остаточных вау-факторов, самостоятельно генерируемых его умом.Identity – это фальшивое эго, и этим все сказано. Буржуазная мысль, анализирующая положение современного человека, считает, что прорваться через identity назад к своему эго – огромный духовный подвиг. Возможно, так оно и есть, потому что эго не существует относительно, а identity – абсолютно. Беда только в том, что это невозможно, поскольку прорываться неоткуда, некуда и некому. Несмотря на это, мы можем допустить, что лозунги «Назад к эго!» или «Вперед к эго!» приобретают в этой ситуации если не смысл, то эстетическую оправданность.Наложение трех вау-импульсов на более тонкие процессы, происходящие в человеческой психике, рождает все посредственное многообразие современной культуры. Особую роль здесь играет вытесняющий импульс. Он подобен грохоту отбойного молотка, который глушит все звуки. Все внешние раздражители, кроме вау-орального и вау-анального, отфильтровываются, и человек теряет интерес ко всему, в чем отсутствует оральная или анальная составляющая. В нашей небольшой работе мы не рассматриваем сексуальную сторону рекламы, но заметим, что секс все чаще оказывается привлекательным только потому, что символизирует жизненную энергию, которая может быть трансформирована в деньги – а не наоборот. Это может подтвердить любой грамотный психоаналитик. В конечном счете современный человек испытывает глубокое недоверие практически ко всему, что не связано с поглощением или испусканием денег.Внешне это проявляется в том, что жизнь становится все скучнее и скучнее, я люди – все расчетливее и суше. В буржуазной науке принято объяснять новый код поведения попыткой сохранить и законсервировать эмоциональную энергию, что связано с требованиями корпоративной экономики и современного образа жизни. На самом деле эмоций в человеческой жизни не становится меньше. Но постоянное воздействие вытесняющего вау-фактора приводит к тому, что вся эмоциональная энергия человека перекачивается в область психических процессов, связанных с оральной или анальной вау-тематикой. Многие буржуазные специалисты инстинктивно чувствуют роль средств массовой информации в происходящем парадигматическом сдвиге, но, как говорил товарищ Альенде-младший, «ищут черную кошку, которой никогда не было, в темной комнате, которой никогда не будет». Если они даже и называют телевидение протезом для сморщившегося, усохшего «я» или говорят, что медиа раздувают ставшую нереальной личность, они все равно упускают из виду главное.Стать нереальной может только личность, которая была реальной. Чтобы сморщиться и усохнуть, это «я» должно было существовать. Выше, а также в наших предыдущих работах (см. «Русский вопрос и Седера Луминоса») мы показали всю ошибочность такого подхода.Под действием вытесняющего вау-фактора культура и искусство темного века редуцируются к орально-анальной тематике. Основная черта этого искусства может быть коротко определена как ротожопие.Черная сумка, набитая пачками стодолларовых купюр, уже стала важнейшим культурным символом и центральным элементом большинства фильмов и книг, а траектория ее движения сквозь жизнь – главным сюжетообразующим мотивом. Точнее сказать, именно присутствие в произведении искусства этой большой черной сумки генерирует эмоциональный интерес аудитории к происходящему на экране или в тексте. Отметим, что в некоторых случаях сумка с деньгами не присутствует прямо; в этом случае ее функцию выполняет либо участие так называемых «звезд», про которых доподлинно известно, что она есть у них дома, либо навязчивая информация о бюджете фильма и его кассовых сборах. А в будущем ни одного произведения искусства не будет создаваться просто так; не за горами появление книг и фильмов, главным содержанием которых будет скрытое воспевание «Кока-колы» и нападки на «Пепси-колу» – или наоборот.Под действием сетки орально-анальных импульсов в человеке вызревает внутренний аудитор (характерный для рыночной эпохи вариант «внутреннего парткома»). Он постоянно производит оценку реальности, сведенную к оценке имущества, и осуществляет карательную функцию, заставляя сознание невыразимо страдать от когнитивного диссонанса. Оральному вау-импульсу соответствует выбрасываемый внутренним аудитором флажок «loser»[19]. Анальному вау-импульсу соответствует флажок «winner»[20]. Вытесняющему вау-импульсу соответствует состояние, когда внутренний аудитор одновременно вывешивает флажки «winner» и «loser».Можно назвать несколько устойчивых типов identity. Это:а) оральный вау-тип (преобладающий паттерн, вокруг которого организуется эмоциональная и психическая жизнь, – озабоченное стремление к деньгам).б) анальный вау-тип (преобладающий паттерн – сладострастное испускание денег или манипулирование замещающими их объектами, называемое также анальным вау-эксгибиционизмом).в) вытесненный вау-тип (в возможной комбинации с любым вариантом из первых двух) – когда достигается практическая глухота ко всем раздражителям, кроме орально-анальных.Относительность этой классификации проявляется в том, что одна и та же identity может быть анальной для тех, кто стоит ниже в вау-иерархии, и оральной – для тех, кто находится выше (разумеется, никакой «identity в себе» не существует – речь идет о чистом эпифеномене). Линейная вау-иерархия, которую образует множество identity, выстроенных подобным образом, называется корпоративной струной. Это своего рода социальный вечный двигатель; его секрет в том, что любая identity должна постоянно сверять себя с другой, которая находится ступенькой выше. В фольклоре этот великий принцип отражен в поговорке «То keep up with the Johnes»[21].Организованные по принципу корпоративной струны, люди напоминают нанизанных на веревку рыб. Но в нашем случае эти рыбы еще живы. Мало того – под действием орального и анального вау-факторов они как бы ползут по корпоративной струне в направлении, которое кажется им верхом. Делать это их заставляет инстинкт или, если угодно, стремление к смыслу жизни. А смысл жизни с точки зрения экономической метафизики – трансформация оральной identity в анальную.Ситуация не ограничивается тем, что субъект, пораженный действием трех остаточных вау-факторов, вынужден воспринимать самого себя как identity. Вступая в контакт с другим человеком, он точно также видит на его месте identity Абсолютно все, что может характеризовать человека, уже соотнесено культурой темного века с орально-анальной системой координат и помещено в контекст безмерного ротожопия.Вытесненный вау-человек анализирует любого встречного как насыщенный коммерческой информацией клип. Внешний вид другого человека, его речь и поведение немедленно интерпретируются как набор вау-символов. Возникает очень быстрый неконтролируемый процесс, состоящий из последовательности анальных, оральных и вытесняющих импульсов, вспыхивающих и затухающих в сознании, в результате чего определяются отношения людей друг с другом. Homo homini lupus est гласит один крылатый латинизм. Но человек человеку уже давно не волк. Человек человеку даже не имиджмейкер, не дилер, не киллер и не эксклюзивный дистрибьютор, как предполагают современные социологи. Все гораздо страшнее и проще. Человек человеку вау – и не человеку, а такому же точно вау. Так что в проекции на современную систему культурных координат это латинское изречение звучит так: Вау Вау Вау!Это относится не только к людям, но и вообще ко всему, что попадает в поле нашего внимания. Оценивая то, на что мы смотрим, мы испытываем тяжелую тоску, если не встречаем знакомых стимуляторов. Происходит своеобразная бинаризация нашего восприятия – любой феномен раскладывается на линейную комбинацию анального и орального векторов. Любой имидж имеет четкое денежное выражение. Если даже он подчеркнуто некоммерческий, то сразу возникает вопрос, насколько коммерчески ценен такой тип некоммерциализованности. Отсюда и знакомое любому чувство, что все упирается в деньги.И действительно, все упирается в деньги – потому что деньги давно уперлись сами в себя, а остальное запрещено. Орально-анальные всплески становятся единственной разрешенной психической реакцией. Вся остальная деятельность ума оказывается заблокированной.Субъект второго рода абсолютно механистичен, потому что является эхом электромагнитных процессов в трубке телевизора. Единственная свобода, которой он обладает, – это свобода сказать «Вау!» при покупке очередного товара, которым, как правило, бывает новый телевизор. Именно поэтому управляющие импульсы орануса называются вау-импульсами, а бессознательная идеология идентиализма называется вауеризмом. Что касается соответствующего вауеризму политического режима, то он иногда называется телекратией или медиакратией, так как объектом выборов (и даже их субъектом, как было показано выше) при нем является телепередача. Следует помнить, что слово «демократия», которое часто употребляется в современных средствах массовой информации, – это совсем не то слово «демократия», которое было распространено в XIX и в начале XX века. Это так называемые омонимы; старое слово «демократия» было образовано от греческого «демос», а новое – от выражения «demo-version».Итак, подведем итоги.Идентиализм – это дуализм на той стадии развития, когда крупнейшие корпорации заканчивают передел человеческого сознания, которое, находясь под непрерывным действием орального, анального и вытесняющего вау-импульсов, начинает самостоятельно генерировать три вау-фактора, вследствие чего происходит устойчивое и постоянное вытеснение личности и появление на ее месте так называемой identity. Идентиализм – это дуализм, обладающий троякой особенностью. Это дуализм а) умерший; б) сгнивший; в) оцифрованный.Можно дать множество разных определений identity, но это совершенно бессмысленно, поскольку реально ее все равно не существует. И если на предыдущих стадиях человеческой истории можно было говорить об угнетении человека человеком и человека абстрактным понятием, то в эпоху идентиализма говорить об угнетении уже невозможно. На стадии идентиализма из поля зрения полностью исчезает тот, за чью свободу можно было бы бороться.Поэтому конец света, о котором так долго говорили христиане и к которому неизбежно ведет вауеризация сознания, будет абсолютно безопасен во всех смыслах – ибо исчезает тот, кому опасность могла бы угрожать. Конец света будет просто телепередачей. И это, соратники, наполняет нас всех невыразимым блаженством.Че Гевара,гора Шумеру, вечность, лето.
– Тоже шумер. Все мы шумеры, – тихо прошептал Татарский и поднял глаза.За шторой окна дрожал серый свет нового дня. Слева от планшетки лежала стопка исписанной бумаги, и страшно болели усталые мышцы предплечий. Единственное, что он помнил из записанного, было выражение «буржуазная мысль». Встав из-за стола, он подошел к кровати и не раздеваясь повалился на нее.«А что такое буржуазная мысль? – подумал он. – Черт его знает. Наверно, о деньгах. О чем же еще».